Германию иудит
Не догадывались о предстоящих ужасах войны, забравшей у человечества почти десять миллионов жизней, и сами немцы. Они куда более были охвачены предчувствием успеха. Расчет на силу собственного оружия и не так давно разработанную тактику блицкрига только разогревали их внезапно проснувшиеся аппетиты. Могучая империя-хищница с высокоразвитой индустрией, с железной дисциплиной в быту, где слишком мало человеческого и слишком много бездушно-механического, поражала воображение мира своими пушками, броненосцами, вздымающимися под облака дирижаблями. Никто ведь особо и не скрывал, что всё это величие и богатство зиждутся на ограблении других народов. Взять хотя бы ту же контрибуцию в пять миллиардов франков с разгромленной в 1871 году Франции или продолжающуюся колонизацию Африки. Немцам вдруг поверилось, что «грабеж соседей законен и даже полезен для их здоровья». И уж совсем потеряв меру в своем насыщении, их генштаб приступил к разработке плана действий на два фронта сразу: за разгромом Франции должно последовать стремительное завоевание России. При этом важно было ударить как можно быстрее, пока русские не отошли от войны с японцами.
Тем временем в Киеве доносившийся запах войны со стороны спешно вооружавшейся Германии еще не воспринимался всерьез. Императорские дворы соединены родственными связями: разве пойдет брат на своего брата? Даже после сараевского покушения, в городе никто и усом не повел: «Какой-то гимназист-серб убил австрийского герцога… значит, тот заслужил! Нечего было назначать военные маневры под боком у сербов… Да и не повод же это для войны… Вон, не так давно, итальянец убил французского президента, но ведь франко-итальянской войны не возникло…».
Никто не верил, что война началась, даже когда австрийские пушки в конце июля обстреляли Белград. Не верил и Николай II, отправивший немецкому императору Вильгельму телеграмму, в которой умолял его помешать австрийцам «зайти слишком далеко». И лишь ответ Германии, с нотой, объявлявшей России войну, вмиг разрушил все мирные надежды. Да, все мы — братья, вот только бы разобраться, кто сейчас Каин, а кто Авель.
На страницах «Света Печерского» разместили призыв помочь братскому народу: «Сербы — народ не чужой нам. Они одного с нами славянского племени и одной с нами православной веры… Когда-то турки пленили сербский народ. И быть бы им в турецкой неволе до веку, если бы русские люди, во исполнение своего христианского долга, не помогли им лет пятьдесят назад отбиться от турок и вновь образовать свое царство… С тех пор сербское царство стало — как дитя у великого нашего царства русского и, как дитя, оно всегда искало и ищет защиты и помощи у нас… Случилось так и теперь… Началась война и Бог нас рассудит с дерзкими и неправедными насильниками в этой войне…».
Первые «ласточки» войны
«В начале любой войны первая ее жертва — правда». Всем почему-то казалось, что война надолго не затянется и что капитуляция Австрии и Германии неизбежна. Находились даже сторонники войны с Германией, утверждавшие, что хорошая встряска «оздоровит наше больное общество, образумит и поставит все на места». По ту сторону сражения от подобных разжигающих призывов и вовсе было не спрятаться. Вот только, если в Вене во всем винили сербов, то в Берлине главными поджигателями войны объявили русских.
И вот уже тысячи русских людей, приехавших на лечение в Германию и даже не знавших о войне, на себе почувствовали «горячие» объятия хозяев. Сначала немцы ударили их по карману, разменивая деньги по самому низкому курсу. Затем стали наносить на стены домов призывы «ловить русских шпионов». В конечном итоге дошли до того, что вместе с полицией начали вышвыривать приезжих на улицу. А тех, кто протестовал против издевательств или вступался за женщин, тут же пристреливали.
«Плохо знали мы этот дикий народ… — делился с читателями дошедшими новостями иеромонах Филипп, — Гнусные насилия, бесчеловечные издевательства и страшные жестокости, которым подвергали немцы мирных граждан, беззащитных женщин и детей, военнопленных, — открыли нам не христианскую и даже не человеческую, а какую-то полузвериную душу немецкого народа. Теперь весь он, от императора Вильгельма и до последнего солдата, представляется нам каким-то чудовищем, кровожадным зверем, попирающим законы и Божеские, и человеческие. Они выдумали такую философию, которая научает их быть сверхчеловеками, проповедуют никого не бояться, всех презирать и все порабощать себе. Говорят, например, что Вильгельм на следующий день после причащения святых Таин, отправляя войска свои против русских, обратился к ним, между прочим, с такими словами: “Идите и истребите их… И не берите пленных и раненых… пусть те, кто попадет в ваши руки, погибнут. Не давайте пощады и убивайте немедленно”».
Все это можно было бы счесть за наглую выдумку, за преувеличение… Вот только немецкие писатели вместе с учеными призывали своих воинов буквально к тому же: не испытывать жалости к своим жертвам, беспощадно уничтожать не только людей, но разрушать даже храмы, взрывать динамитом памятники искусства, а потом, как писали немецкие философы, «мы создадим соборы и храмы более величественные, чтобы под их сводами прославить деяния нашего великого императора».
Любовь к врагам
Будто не замечая всей этой жестокости, о которой в Лавру сообщали и сами военные: что немцы «добивают раненых на поле сражения, подвергают пыткам захваченных в плен, стреляют в госпиталя и лазареты, защищенные Красным Крестом, разрушают нарочито бомбами старинные храмы и памятники искусства», редакция журнала неуклонно призывала к делам духовного утешения: «Христос любил и молился за врагов Своих, значит и мы так должны делать. Не хватает для этого у нас силы? Не будем смущаться и отвергать заповедь! Испросим себе силы у Подателя духовной благодатной силы, у Духа Святого… Христианскую любовь ко врагам мы смело, безбоязненно, можем применить и по отношению к воюющим с нами немцами. Если мы не выйдем за пределы необходимой борьбы со злом, если мы будем сражаться с немецкими воинами и с их пособниками, а не с мирными немецкими жителями, если мы не будем им чинить никакой бесполезной для войны обиды и притеснения, то мы уже взойдем на первую степень любви ко врагам, покажем, что у нас нет к ним чувства ненависти и злобы. Если же будем к тому милосердными к раненым, пленным и покоренным немцам, если будем защищать их и благотворить им, то этим покажем, что мы можем возвыситься и до полного христианского чувства любви к ним, любви ко врагам своим».
Высокие призывы не расходились с делами. Обитель как могла участвовала в жизни пленных гостей. А «их с начала войны в крепости возле Лавры проходили каждый день целые тысячи… Среди них по-прежнему много русских униатов (галичан). Не их вина, что были они во вражеском стане. Господь приводит их к нам, чтобы соединить с нами навеки. Не оттолкнем их холодностью и равнодушием своим. Скажем и им слово связующей нас во Христе любови. Архиереи и священники стали уже посещать их казармы. Пленные с благодарностью принимают святые крестики, образки, евангелия, молитвенники, духовные книги и назидательные листки». Под надзором одного-двух солдат они большими партиями посещают обитель: в пещерах поклоняются мощам святых угодников, в храмах возносят молитвы к Богу. К тому же «их трудом, за юго-восточной стеной странноприимницы строятся довольно обширные бараки для раненых. В своих синих и серых одеждах и кепках пленные усердно переворачивают и перевозят на тачках землю, выравнивая площадку возле колодцев преподобных отцов… По их словам, в плену они ожили душой и молят Господа, чтобы на земле воцарились правда и мир».
И уж совсем с точностью до наоборот, будто из самой преисподней, пришел «первый эшелон наших страдальцев-воинов военнопленных… Боже мой, что же представилось нашему взору, — пишет один из встречавших священников, — лица бледно-желтые, глаза ввалившиеся, взор тусклый и безжизненный; одеты все грязно… на ногах вместо сапогов ночные рваные туфли; некоторые босиком. Из 245 человек… 160 были принесены на носилках, многие без рук и без ног. Большая часть страдает внутренними болезнями, нажитыми в плену тяжелыми зимними работами. По заявлению самих раненых, жизнь их протекала в сплошных страданиях, лишениях и изнурении голодом, например пол фунта соломенно-картофельного хлеба в сутки на человека, суп из заржавленной вонючей соленой рыбы один раз в сутки, нередко с червями, и какая-то мутная, чуть тепленькая вода, называемая “кофе”. На заданный мною вопрос одному, лишенному всех пальцев на обеих руках и кончика носа, — когда и при каких обстоятельствах он ранен или ампутирован, — тот заплакавши горько, ответил: “Нет, я не ранен… Пригнали нас, 200 человек пленных, в ноябре месяце 1914 года, в один город; около холодных бараков раздели догола и гоняли по снегу 15 минут, при 15 градусах мороза; тогда я отморозил все пальцы и нос, а многие из товарищей вскоре умерли… В бараках, куда нас загнали палками, не было никаких нар: на мерзлую, холодную землю бросили 2 снопа соломы на 200 человек. Издевательству и мукам не было конца… Страшно изнурительные, нечеловеческие тяжелые работы: — впрягают в тяжелые плуги по 25 человек и пашут землю, погоняя прикладом или тесаком; здесь же несчастные гибнут сотнями… При прохождении в селах или местечках по улицам, все население буквально оплевывает лица, бьет камнями и бросает нечистотами”».
И разве в силе человек, без помощи свыше, выдержать давление таких жутких новостей, чтобы не отдаться в руки лютой ненависти и, как и прежде, продолжать в немецких пленных видеть скорее гостей, чем объект для собственной мести? «Что, если пленные нам кажутся ничтожными только потому, — пытается разобраться в происходящем редакция журнала, — что мы не хотим присмотреться к ним, разглядеть их? Что, если, глядя на них, на их неинтересный для нас вид, мы думаем: может ли быть что доброе из Назарета? И вдруг свет истины ослепит нас, и вдруг за такое презрение не будет нам ни прощения, ни пощады?!.. Во всяком народе и во всяком человеке есть что-нибудь и доброе, и злое. Подходите, братие, с любовью к человеку, чтобы приять от него доброе, а не злое».
Ближе к месту сражений
И уже куда более чем о пленных, нужно было заботиться о своих воинах, тем более, когда армия столкнулась с большими потерями и когда у самих бойцов возник огромный запрос на духовное окормление. Надо было видеть, как солдаты с какой-то особенной порывистостью и радостью торопятся к священнику — исповедаться и причаститься: «Батюшка, дорогой, если б вы знали, что значит после двух месяцев похода под непрерывный грохот орудий, визг снарядов и свист пуль услышать родные молитвенные звуки, вы бы поняли, почему мы плачем счастливыми слезами».
Отец Филипп не мог пройти мимо, да и как после такого откажешь в своем рядом с ними присутствии: «Простите и благословите мя, дорогие отцы и братия — читатели! С Божьим благословением я иду на поле брани послужить святому делу. Долго я крепился и сдерживал себя, но наконец ясно сознал, что мое место сейчас не здесь, не дома, а там, где мои братья несут тяжкий воинский подвиг, страдают и умирают. Если Господь сохранит меня целым и невредимым, значит, я еще нужен для Христовой Церкви; если же возьмет меня к Себе, послав смерть на поле брани, то велика Его милость ко мне грешному. Да будет на все святая Божия воля. Помолитесь же, дорогие братья, чтобы Господь помог мне терпеливо и с любовью понести до конца подъятый подвиг».
2 ноября 1914 года иеромонах Филипп отправился в путь. Он «повез с собою свою походную церковь и много евангелий, святых крестиков и образков, а также духовных книжечек и листовок для утешения и назидания больных и раненых воинов. Листки — это дар обители, а все остальное частью приобретено о. Филиппом на свои средства, а частью пожертвовано его друзьями».
Вместе с отцом Филиппом с Лавры на фронт для духовного окормления воинов ушли иеромонахи: о. Флавиан, о. Васой, о. Иассон, о. Феодосий, о. Феодот, о. Паисий, о. Вонифатий и о. Каллист. А в качестве запасных воинов в войска отправились около 150 человек послушников.
