Молодой послушник Ионинского монастыря
Детство отца Спиридона (Кирилла Николаевича Лукича) прошло в Киеве и было омрачено событиями Первой мировой войны. Отца забрали на фронт, а после возвращения, когда свирепствовала эпидемия сыпного тифа, глава семейства заболел и умер. Тяжелые семейные обстоятельства сделали невозможным дальнейшее обучение Кирилла в Киевской шестой гимназии. Проучившись здесь всего три года, он попросил маму, Марию Сергеевну, отпустить его в монастырь.
Пасху 1921 года 12‑летний Кирилл встречал уже как послушник киевского Свято-Троицкого Ионинского монастыря. Здесь под руководством известного художника Ивана Сидоровича Ижакевича он проходил послушание в Живописной Мастерской, которая вместе с тем была и школой для мальчиков. А в летние периоды вместе со всей братией трудился на общих сельско-хозяйственных послушаниях.
Помимо этого, Кирилл Лукич стал ближайшим помощником схимонаха Виссариона, бывшего прежде келейником основателя обители — преподобного Ионы Киевского.Старец этот был уже в летах, но хорошо помнил отца Иону и много о нем рассказывал. Например, такой случай: как-то раз преподобный шел по монастырю, а ему навстречу шел послушник с целой стопкой тарелок. Не зная как взять благословение, он растерялся, а старец ему и говорит: «Брось!». Послушник, не раздумывая, бросил тарелки на землю и старец его благословил. Тарелки, конечно, разбились, за что послушник был наказан. Но вскоре сам отец Иона ходатайствовал, чтобы за такое безоговорочное послушание того постригли в монахи. А однажды преподобный Иона заставил перевернуть послушника вниз головой со словами: «Ну как тебе? Нравится?!», после того, как тот при уборке в его келии одну из книг поставил вверх ногами. Вполне вероятно, что и сам Кирилл Лукич отчасти мог ощутить на себе отголоски такого воспитания.
Интересно, что в Ионинском монастыре даже самым маленьким послушникам разрешали носить монашескую одежду, за исключением разве что четок. До конца жизни отец Спиридон вспоминал о том счастье, которое испытал, впервые надев подрясник и пояс. Правда, в это же время помимо радостных переживаний, было и нечто вроде уныния или разочарования. Некоторое время его мучал вопрос: «Зачем я это сделал?» И хотя такое настроение довольно быстро прошло, память о нем осталась у батюшки еще надолго. Он не раз говорил об этом, особенно тем, кто серьезно задумывался о выборе монашеского пути.
В братском союзе монахов Киево-Печерской Лавры
После пяти лет несения послушаний в Ионинском монастыре, в декабре 1926 года, Кирилл Лукич вливается в братство монахов Киево-Печерской Лавры. С одной стороны, такое решение было вызвано изначальным желанием поступить именно в Печерскую обитель, так и не случившемся тогда из-за отказа во временной прописке. С другой — близким знакомством с духовником Лавры, а впоследствии и своим личным наставником — владыкой Антонием (Абашидзе).
Настоятелем Лавры в те годы был архимандрит Ермоген (Голубев). Несмотря на свою должность, он стал для юного Кирилла «духовным другом», а после смерти схиархепископа Антония (Абашидзе) — духовником.
Уже весной 1927 года послушник Кирилл был вынужден отправится в Китаевскую пустынь, где к тому времени жили и архимандрит Ермоген, и схиархиепископ Антоний. Не вдаваясь в подробности, напомним, что еще с конца 1924 года из-за обысков и притеснений от властей (ГПУ) многие монахи вынуждены были переселиться в лаврские пустыни, в основном, в Китаевскую. Оставшейся части братии пришлось совершать богослужения в находившейся неподалеку от Ларвы Ольгинской церкви, так как после очередного отказа признать обновленцев, все лаврские храмы были переданы в пользование лояльным к властям церковным структурам…
Однако вернемся к истории Кирилла Лукича. В Китаевской пустыни его назначили на послушание пономаря и, как это не странно, иподиакона у архимандрита Ермогена. Дело в том, что по давней лаврской традиции избранный братией настоятель (не наместник!) в сане архимандрита «имел первенство перед всеми русскими митрополитами» и совершал богослужение с архиерейскими отличиями. Именно поэтому архимандрит Ермоген выбрал себе две пары иподиаконов, среди которых был и послушник Кирилл. Все они были пострижены в монашество в 1929 году в неделю Всех Святых, получив при этом имена: Спиридона и Никодима, Геронтия и Леонтия.
Постижение лаврских уставных особенностей
Преследования лаврских монахов не прекратились и после их выселения. Власти запрещали постриги и рукоположения, а после 1931 года и вовсе начали арестовывать. Именно поэтому диаконский сан отец Спиридон принял вне стен монастыря. Произошло это в 1930 году, после чего последовало назначение на новое послушание –пение на клиросе.
В то время все богослужебные песнопения монахи исполняли по памяти. Существовало даже выражение «учить с губ уставщика», когда новые певцы слушали регента хора, запоминали и затем уже по памяти пели богослужение. Именно таким образом, под руководством уставщика Великой церкви игумена Харалампия (Печения), отец Спиридон хорошо изучил не только традиции пения, но и лаврский богослужебный устав. Более того, когда 6 ноября 1933 года была закрыта Китаевская пустынь, а все ее насельники перешли в соседнюю Спасо-Преображенскую обитель, отец Спиридон познакомился с еще одним уставщиком Великой церкви — архимандритом Флором (Гончаренко). Под его руководством он начал свой уже священнический сорокауст, который пришлось заканчивать в Ольгинской церкви в связи с закрытием Преображенской пустыни весной 1934 года.
Не вдаваясь в подробности, отметим, что богослужебная дисциплина в Лавре была существенно упорядочена еще при архимандрите Сергие (Ланине). Он, будучи воспитанником московской духовной академии, кардинально ничего не изменяя, всего за четыре года своего наместничества (1892–1896) добился исключительной точности в исполнении каждого священнодействия, которое в большей своей части сохраняется по сей день.
Переезд в Житомир и арест
В 1934 году, после того как Киев стал столицей Советской Украины, всех «социально неблагонадежных» граждан начали выселять за 100‑километровую зону. К тому же обновленцы в сентябре этого же года захватили Ольгинскую церковь. Отцу Спиридону, как лишенному по религиозным убеждениям избирательных прав, пришлось переехать в Житомир. Поселившись на окраине города, он зарабатывал на хлеб тем, что ремонтировал дома, красил крыши, поскольку, как он сам писал, «не желал делать из своего сана профессии и способа к материальному существованию». Примечательно и то, что батюшка всегда ходил в подряснике и переодевался только для работы.
Кроме двоюродной сестры и еще двух-трех священников, включая тайно проживавшего здесь отца Леонтия (Филлиповича), с которым он вместе принимал монашество, отец Спиридон практически никого не посещал. Да и не безопасно это было, в стране борющейся с «религиозными предрассудками».
Тем не менее, в ночь с 29 на 30 августа 1937 года отца Спиридона арестовали. Два дня содержали в камере под зданием НКВД, а затем перевели в Житомирскую тюрьму. На допрос вызвали только спустя две недели. «Длился он с 8 часов вечера до 8 часов утра — вспоминал батюшка. — Скажу только, что допрашивало наперебой столько лиц, что я затрудняюсь ответить, кто именно вел следствие… в конце концов, свели в одно положение — якобы я был завербован епископом Максимом (Руберовским), и состоял членом возглавлявшейся им подпольной контрреволюционной организации».
К слову, с епископом Максимом отец Спиридон был знаком еще с 1935 года. Владыка тогда только вернулся из ссылки и за неимением жилья батюшка предоставил ему половину своей комнаты. Жить стало труднее. Не помогала и разделившая комнату занавеска. Владыка обижался, сердился на отца Спиридона, иногда их разговор заканчивался обоюдной досадой и обидами. Так что, при первой же возможности батюшка подыскал себе другое жилье и уже ни разу не бывал у владыки. Однако, даже это обстоятельство не избавило от заключения.
Кроме якобы контрреволюционного сотрудничества с епископом Максимом, отцу Спиридону вменялось в вину и то, что в 1932 году он дважды приезжал из Киева с продуктами для передачи своему давнему другу по монастырю монаху Никодиму (Филиппову).
«В житомирской тюрьме в нашей камере было 113 человек. — вспоминал батюшка, — Все спали на полу вповалку, как говорится, в елочку, паркетом. Если ночью выйдешь, то назад уже не втиснешься, твое место заплывало… Камеры были переполнены настолько, что окна не закрывались ни день, ни ночь, и из них всегда валил пар, как из бани».
17 ноября 1937 года обвинительное заключение было подписано. В нем отмечалось: «в г. Житомире вскрыта к-р группировка монахов в составе 7‑ми человек, проводивших к-р деятельность…» В тот же день Тройка вынесла постановление: «Лукича Спиридона Николаевича заключить в ИТЛ сроком на 10 лет».
Вятлаг
«Я попал в места достаточно отдаленные. Но, слава Богу, не на Колыму, а только лишь в Кемеровскую область, Вятка. Мы приехали зимой 1938 года в феврале месяце. На улице 52 градуса. Но это редкий случай, а так больше 40 не бывало… Лагерь был новым. Только что были вырублены участки леса, даже еще с пеньками под снегом. И уже при нас были поставлены брезентовые палатки на деревянных каркасах на 200 душ. Посредине — так называемая буржуйка, такая чудная печка. Но ее, конечно, окружали «урки» и поленьями всех оттуда гнали. Так что, придя с работы, нельзя было ни обогреться, ни обсушиться. Спали на нарах в мокрой одежде, не раздеваясь, и потому часто, ночью шапка примерзала к нарам.
Основная работа — лесоповал: 9 км — на работу и 9 км — обратно. При ужасном питании люди доходили до смерти от истощения. Сильная смертность была особенно в первый год… А большинство, кто не имел поддержки, то больше половины там в первый год остались… Я думал, в таких условиях прожить 10 лет никто не сможет, и что моя судьба уже решена… При своем слабом здоровье я едва бы выжил».
От природы отец Спиридон был слабым и болезненным. Медицинский формуляр свидетельствовал, что у него был порок сердца, цинга, авитаминоз, анемия, ревматизм… Из первых 23‑х месяцев пребывания в лагере двенадцать он по болезни не работал. А порою и вовсе «не мог ходить и передвигался на костылях». После неоднократно подаваемых прошений, батюшку, как инвалида, вместо тяжелых работ на лесозаготовке определили в мастерскую расписывать игрушки.
Освобождение и затем служение в разных епархиях
После десятилетнего заключения, 30 августа 1947 года, отец Спиридон получил освобождение и спустя каких-то две недели уже прибыл в родную Лавру. Старые прихожане рассказывали, что когда батюшка по возвращении впервые пришел на службу в Крестовоздвиженский храм и стал возле иконы Спасителя, то братия едва узнала его. В прописке, как имеющему судимость, ему было отказано. Несколько лет прожив в Житомире, батюшка переехал в Чернигов. Но и здесь пребывание было не столь длительным. С закрытием в 1962 году Троице-Ильинского женского монастыря батюшка еще проработал около 10 лет в Пензенской епархии, а затем в 1970 году снова вернулся в Житомир.
Любопытно, что когда в 1937 году отца Спиридона арестовали, то его библиотеку и личные вещи верующие разобрали по домам. А когда он вернулся в Житомир, то почти все вернули.
Обстановка в домике отца Спиридона заслуживала особого внимания. Помимо множества книг, здесь находился святой угол, центром которого была большая Тихвинская икона Божией Матери. Перед иконами теплилось множество лампад. Все содержалось в идеальной чистоте. Изображения Киева и Лавры, фотографии духовно близких батюшке людей — отцов и братий, мебель старинной лаврской работы. Можно сказать, здесь жила история, кусочек прежнего Киева и уголок прежней Лавры.
Только старайтесь, елико есть сил, хранить свой дух в молитвенном устроении и благоговении, в коих основная суть Устава
Последствия лагерной жизни сказались не только на здоровье. После ссылки отец Спиридон страдал косноязычием и из-за этого практически не совершал богослужений: «Я не служу, — говорил батюшка, — потому что боюсь ответа перед Богом за каждое непроизнесенное слово». Божье призвание струилось и другими дарованиями батюшки. Так в Чернигове он восстановил и отреставрировал росписи Троицкого собора. Опыт такого рода занятий был приобретен еще со времен проживания в Китаевой пустыни, где им же было произведено художественное обновление живописи семиярусного иконостаса главного Троицкого храма.
Помимо всего прочего, отец Спиридон преуспел и в литературной деятельности. Большой интерес представляют его заметки по богослужебным вопросам, в частности, брошюра «Проскомидия, или Практическое руководство по совершению Божественной литургии», написанная для учащихся Саратовской духовной семинарии по просьбе тогдашнего ее ректора архим. Феодосия (Погорского). К тому же, были написаны статьи для Журнала Московской Патриархии, комментарии на труд митрополита Мануила (Лемешевского) «Русские православные иерархи периода с 1893–1965 гг.», а также записки по вопросам монастырского быта, обиходного пения и богослужебного порядка. Последние работы сегодня вызывают особый интерес, так как в решении некоторых острых вопросов богослужебного характера среди лаврских насельников проходят годы дискуссий и споров. Не каждому понятна та литургическая интуиция, с которой отец Спиридон приходил к своим заключениям. Ради прояснения обстоятельств приведем несколько выписок из его личной переписки.
Уставная деятельность
Закон или благодать? Казалось бы, этот вопрос был положительно решен в сторону благодати еще со времен проповеди Иисуса. Однако решимости жить так хватает далеко не каждому. Согласитесь, поступать согласно инструкции значительно легче. Особенно это заметно в богослужебной практике, когда, не имея «литургической интуиции», только и остается, что пользоваться специальными указаниями. Именно интуитивному чувству отец Спиридон отводит особое значение. Он называет его неким компасом, без которого сложно «ориентироваться в Уставе, находить верное решение в «темных местах» и видеть ошибки в тексте, в котором «буквоеды» видят догмат: дескать, — напечатано!».
И здесь естественно возникает вопрос: «почему же в наших богослужебных указаниях такое количество «темных мест», в чем причина того, что они до сих пор не исправлены?
Вот несколько размышлений отца Спиридона по этому поводу: «Обнаружил снова немало противоречий между Марковыми главами и храмовыми, и рядовым текстом служб Триоди, Миней и Типикона. Еще раз пришлось убедиться в весьма низком качестве Никоновской реформы и неряшливости работы его «справщиков» — редакторов, которые создали мешанину из разных уставов: соборных, монастырских (и тех разных: киновиальных, скитских, обителей неусыпающих и других), местных русских и из собственных измышлений. Сам Устав свидетельствует о вопиющем несовершенстве своих указаний (во многом самопротиворечивых и необоснованных)… Ошибки иногда доходят до курьеза. Не даром митрополит Петр Могила выразился о «справщиках» такого сорта — не исправители, а растлители: не выправляют, а портят».
Продолжая нить мыслей, отец Спиридон приходит к заключению, что Типикон как, впрочем и все богослужебные книги в области уставных указаний, нуждается в серьезном критическом анализе и продуманном исправлении.
«До Никона — любое новое издание выходило с теми или иными поправками и дополнениями (может быть не всегда верными; но, главное, — не было мертвого шаблона). А в 1720 году еще и на Малороссийские издания Петр 1‑й «руку приложил»: печатать во всем сходно с типографией Московской… И на чем остановились, то и стали стереотипно штамповать, вот уже 300 лет… Не нужно превращать Типикона в Тупикон и ошибки редакторов нынешнего текста делать канонами литургики».
При этом, тут же мы находим предостережение от поспешности вводить любого рода поправок: «Будьте сдержаны в своем увлечении вводить что-либо новое и необычное в ваших местах. Не захватывайте сразу слишком много; делайте все постепенно, осторожно и, главное, тактично (не задевая чьего-либо самолюбия или твердого местного обычая)… Берегитесь, чтобы не нажить врагов, что всегда случается со слишком напористыми реформаторами, не блюдущими чувство меры. Этим Вы можете погубить все дело: «дуги гнут с терпением и не вдруг!» (Помните медведя у Крылова?). Патриарх Никон спешностью и настойчивостью реформы вызвал раскол, оставшийся неисцельным доныне… Люди очень цепко держатся за привычное. Исправляйте главным образом то, что принципиально… Это же самое (если не в большей степени) надо иметь в виду и в монастыре, где всегда есть свои устоявшиеся традиции, хоть и не всегда правильные».
Достойны внимания заметки отца Спиридона и по поводу сокращения служб. С одной стороны, в этом вопросе нет категорического отказа. Батюшка пишет: «конечно, — скрепя сердце, — и, как говорится, «на худой конец» можно допускать кое-какие сокращения в службе (исходя из того, что Устав писался для монастырей, главным образом, и для приходских храмов отдельного Устава не написано)». С другой стороны, отец Спиридон предостерегает от чрезмерности такого увлечения: «Любители сокращать, обычно, ссылаются на людей, дескать нельзя людей отягощать службой. Врут они, маскируя заботой о людях свою леность… И правильно пишет митрополит Антоний (Храповицкий) в своих лекциях по Пастырскому богословию: «Опытом дознано, что чем больше сокращают службу, тем более она становится в тягость». Потому что дана власть духу нерадения и изгнан дух любви и усердия».
Наконец самое важное, и пожалуй единственно необходимое в богослужении, по мнению отца Спиридона — это созидание духа любви:
«Только старайтесь, елико есть сил, хранить свой и своих сослужителей дух в молитвенном устроении и благоговении, в коих основная суть Устава, его внутреннее содержание. Вчитывайтесь в Устав тщательнее и Вы увидите, как много он и повелительно говорит об этом, что многие ревнители Устава в его форме пропускают без внимания, заботясь лишь о его внешней стороне… и берегитесь, чтобы было такое устроение постоянным, при помощи Божией (а не самонадеянно!) и не окрадывалось разменом на формальные мелочи; хотя и последние составляют богослужебное благолепие, во всей совокупности своей разумной системы. Но здание это — не кирпичный дом, а дышащий организм, и дыхание его — дух молитвы и чувство благоговения — радостного страха Божия. Без этого самое «уставное» внешне богослужение — нежилой, неотапливаемый дом, где ни в одном окошке нет освещения: он пуст, холоден и темен».
Когда вчитываешься в эти слова, приходишь к пониманию, что Литургия — это не порядок действий, а путь и восхождение к Царству Любви. И что только в этой отнесенности к Царству Божьему структура богослужения обретает и смысл, и значение.
Молитва
Без преувеличения можно сказать, что больше всего времени отец Спиридон отводил для молитвы. Иногда в этом делании проходили целые ночи:
«У меня появилась какая-то особенная (вероятно, неврастенического характера) немощь на писание писем… Я думаю, что это — следствие двух причин: 1) переутомление, в течение года (когда я обрек себя на ежесуточное прочтение всей Псалтири, за упокой по монахине Серафиме, кроме обычного правила), при почти бессонных ночах; 2) множество писем, которыми меня глушат Пенза и Чернигов, и (немного) Калинин; которые росли и росли в своем количестве, которое, само по себе, угнетает… Слава Богу, что этой «немощи» нет по линии молитвенного настроения и труда. Наоборот: за тот год, не взирая на переутомление, я так втянулся, что легко занимаюсь, более половины ночи (часов до 3‑х) чтением Псалтири и правила, с дневными службами. Кончина владыки Ермогена, естественно, побудила меня к тому же заупокойному правилу, как и по монахине Серафиме; но Псалтирь я читаю сидя из-за отека ног. Кроме того, теперь его же я не прочитываю сполна, а сколько успею и смогу — в среднем, около 3‑х раз в неделю; как минимум — 3 кафизмы утром и 3 вечером, к ночи. Сдал!..».
А вот еще несколько важных советов для любителей молитвенного делания:
«В частности, совершенно определенно и безусловно запрещается чтение одними глазами без участия уст, — читать, хотя и безгласно, про себя, но все слова произносить устами. Это — общее отеческое предание, сохраненное монастырскими старцами; а у католиков — и писанное официальное правило, которым, несомненно, отражено предание древней Церкви. К сожалению, многие читают так, чтобы скорее формально отделаться, — одними глазами, как газету, так сказать — «пробегают»… Но с таких пример брать не следует… Цель — не в том, чтобы вычитать формально все положенное правило (хотя и это необходимо) и на этом успокоиться; этого одного — еще мало: правило есть средство к созданию в себе соответствующего молитвенного, благоговейного настроения, поэтому для сего — еще дополнительно необходимо: бодрствование над своими мыслями и чувствами».
Наставничество
Помимо богатого духовного опыта отец Спиридон отличался особой рассудительностью. Его советы и наставления не ограничивались банальными и скупыми фразами. Батюшка, или точнее будет назвать, старец, для этого не жалел ни времени, ни выражений. Житомирский владыка Евмений (Хорольский) многих отправлял к отцу Спиридону со словами: «С ним можно общаться, от него можно поучиться». Примечательно и то, что старец умел замечать в художественной литературе что-то нужное для вопрошающих. В этом отношении он был вообще очень живым человеком и не был похож на типового монаха. Например, рекомендовал приобрести собрание сочинений Диккенса, чтобы на примере этих романов воспитывались дети. А когда ему задавали вопросы, как и что лучше читать своим детям, отец Спиридон говорил: «Вот, я вам Толстого Льва ничего не советую, но его «Детство. Отрочество. Юность» — обязательно». По воспоминаниям Л… Чувикиной «во время беседы батюшка уходил полностью в разговор с собеседником. Он мог беседовать всю ночь напролет. На один заданный вопрос он мог отвечать часа полтора… обычно, все беседы проходили ночью, до самого раннего утра, а потом отец Спиридон, не ложась спать, начинал уже читать правило. И где-то днем немножечко отдыхал».
При этом духовных чад у отца Спиридона было совсем немного. Если кто-либо просился под духовное руководство, старец всегда категорически отказывал. И это не удивительно, если учесть, что отец Спиридон сам, до последнего нуждался в духовном наставничестве. Как умилительно читать его письма к владыке Ермогену, где, например, за 1969 год можно найти такие строчки: «Обратиться к Вам с этим вопросом я считаю своим нравственным иноческим долгом, и ощущаю внутреннюю потребность получить Ваше на сие благословение, — как от своего «постриженного» отца и старца, и Настоятеля нашей обители в прошлом…».
Последнего для себя духовного наставника отец Спиридон нашел в Корецком монастыре. После смерти владыки Ермогена таковым стал старец Парфений (Невмержицкий). К слову, Корецкая обитель была одним из любимых мест батюшки Спиридона. Посетив ее в начале 1980‑х, он стал часто сюда приезжать, иногда по месяцу жил в монастыре и даже завещал здесь себя похоронить.
В Киево-Печерской Лавре
Вопрос об открытии Киево-Печерской лавры всерьез начал подыматься еще в начале 1980‑х годов. Тогда была собрана инициативная группа из ее бывших насельников и составлен список оставшихся в живых лаврских монахов. Этот список насчитывал до тридцати человек, да и то, нужно заметить, что до самого открытия обители из них дожили только четырнадцать. Сам отец Спиридон очень сомневался, что ожидаемое событие когда-нибудь произойдет. Он говорил: «Даже если Лавру откроют, кто туда пойдет — комсомольцы и пионеры?!». Но когда после открытия Лавры в 1988 году он в первый раз приехал и увидел множество молодежи, то плакал от умиления. «Откуда, — спрашивал он, — в Советском Союзе могло взяться столько молодых людей, пожелавших пойти в монастырь?»
Наместник Лавры архимандрит Ионафан (Елецких) предложил старцу переехать в Лавру для духовного руководства братией. Какое-то время батюшка не соглашался, так как после всего пережитого не доверял Советской власти. Он говорил по этому поводу: «Как открыли они Лавру, так и закроют, когда захотят…». Но все-таки после долгих уговоров стал наездами жить в Лавре. Старца сразу же назначили духовником монастыря и выделили ему отдельный домик, келью напротив Крестовоздвиженского храма на Ближних пещерах. Обычно он сюда приезжал перед Великим постом, проводил всю Четыредесятницу, встречал Пасху и только после этого уезжал. В это время батюшка подолгу общался и наставлял молодых насельников, воспринимал братию при постригах, исповедовал. Примечательно, что в таком преклонном возрасте отец Спиридон не утратил своих музыкальных способностей, он запросто мог напеть любое песнопение, показывая, например, молодому послушнику Владимиру Линенко (будущий уставщик архимандрит Поликарп), как пели в прежней Лавре.
Схима
В последний раз батюшка приехал в Лавру Великим постом 1991 года. По возвращении в Житомир внезапно начались сильные боли в животе. К этому следует добавить постоянный отек ног из-за сердечной недостаточности, вплоть до образования незаживающих язв, требующих частых перевязок. К своим болезням отец Спиридон относился очень спокойно и не придавал им особого значения, хотя состояние усугубилось до того, что ему приходилось постоянно находиться в полусидячем положении. Даже спать он мог только сидя, отчего, собственно, и образовались большие пролежни.
О схиме старец думал уже давно и даже писал по этому поводу владыке Ермогену: «На долго откладывать сказанное намерение я опасаюсь, так как хотел бы принять пострижение от кого-либо из старой братии нашей Обители (продолжая, так сказать, духовную связь с ней и с ее прошлым, по преемству), пока есть еще в живых кое-кто из старцев». Но тогда не сложилось… Сейчас же, с обострением болезни, близкие чада решили обратиться с письмом к тогдашнему наместнику Лавры архимандриту Елевферию (Диденко). Отец Елевферий, взяв с собой певчих, приехал к батюшке, чтобы совершить постриг. Но тот, попросив прощения у отца наместника, отказался, объяснив это тем, что по монашеской традиции постригать в схиму может только схимник, а так как наместник им не является, он «не может дать того, чего сам не имеет». Отец Елевферий с братией послужили молебен о здравии и с тем уехали, а через неделю приехали три иеромонаха-схимника и постригли батюшку в схиму.
Священники, приехавшие постригать батюшку, не договорились заранее, каким именем нарекать его, думали решить это на месте. Там все и решилось. Отец Спиридон встретил прибывших возгласом: «Христос Воскресе!» — знакомые с лаврскими Патериковыми историями поймут почему его назвали Дионисием.
***
После пострига здоровье отца Спиридона, к радости его окружавших, явно пошло на поправку, но батюшка этого оптимизма не разделял. На третий день наступило резкое ухудшение, и он попросил пригласить священника. «Батюшка, читайте отходную», — обратился к нему отец Дионисий. — «Что вы? — отвечал священник. — Давайте сначала причастимся». — «Я уже выпил таблетки», — сказал батюшка. Но священник настоял, и старец послушался и причастился. После чего снова попросил читать отходную.
Как вспоминают присутствующие, батюшка, облаченный в схиму, сидел на кровати, глаза закрыты. Дыхание все реже, все тише, потом он открыл глаза, посмотрел на стоявших перед ним, из глаз выкатилась слеза, вздохнул последний раз — и почил. Это случилось утром 2 сентября.
Символично, что 9‑й день кончины отца Спиридона пришелся на празднование Собора преподобных Дальних пещер, а 40‑й — на Собор преподобных Ближних пещер
