Детство и юношество
Детство Виталия Чернухи прошло в военном городке города Ровно, хотя родился он совсем на другом краю Советского союза — в городе Уссурийске. Понятное дело, что переезды для семьи майора были обычным делом. Это добавляло в семейный уклад оттенок некой устремленности в неизвестность, с жаждой новых достижений. Во всяком случае, в таком порыве Григорий Михайлович часто будил своего сына: «вставайте, сэр, Вас ждут великие дела!». А как иначе, ведь и назван Виталик был в честь героя-комсомольца Виталия Боневура. Вообще, из семьи Чернух можно было писать портрет типичной советской ячейки общества — папа военный, мама учительница. И судя по тому, как много одарен был Виталик трепетностью, нежностью и невероятной деликатностью, все это непременно должно было быть и в семье.
Однако, этот чудесный мир как-то внезапно обрушился. Виталику было всего 11 лет, когда заболела его мама, после чего из больницы она почти не выходила. С годами болезнь так сильно изнурила ее, что она перестала узнавать собственного сына. Папа замкнулся в себе — тем, кто знаком с периодом заката советской эпохи, ясно, чем обычно это заканчивалось. А поскольку старшая сестра к тому времени уже жила с мужем в Германии, Виталик остался практически один.
Правда, была еще одна старушка Ольга. Как-то раз она увидела Виталика в троллейбусе, и, возможно, из жалости пригласила к себе, напоила чаем и долгие годы помогала: отсылала «передачки» и в Дубно, когда Виталий обучался в местном педагогическом училище, и в Киев, когда он уже был семинаристом. Родной дом постепенно отходил на второй план, пока и вовсе не ушел из его жизни… Тем не менее, именно город Ровно, точнее событие здесь происшедшее, стало во многом для Виталика судьбоносным.
Из объятий атеизма…
Человек может называть себя атеистом, но при этом совсем того не замечая, шаг за шагом приближаться к вере. Равно, как и наоборот — может считать себя верующим, при этом стремительно ускользать в пропасть безверия. Виталию был близок первый сценарий. Да и вообще, его история обретения веры может показаться в чем-то очень знакомой. Здесь и тайное крещение, когда бабушка рано утром, чтобы не заметили родители, повела четырехлетнего внука в храм. И пионерская активность с возмущениями, зачем же бабушка это сделала. И единодушное осуждение какого-то из учеников за то, что он верит в Бога. И жаркие споры, уже в училище, о том, что никакого Бога нет и быть не может. И совершенно внезапное озарение.
Виталию тогда было 18. Он — преподаватель младших классов 27‑й Ровненской школы. Было время «продленки», дети выбежали на улицу, а он задержался в классе, чтобы закончить составлять списки. И дальше, как вспоминает уже отец Лонгин: «С испуганными лицами ко мне прибежали дети, и сообщили, что один из ребят упал с качели и не дышит. Я сорвался с места, прибегаю, смотрю, ребенок, слава Богу, жив, но у него оказалась серьезная черепно-мозговая травма. Коллеги на уроке продленного дня спрашивают меня: «Когда ты последний раз причащался?». Я говорю: «Никогда». «Но ты хоть вообще, крещен, или нет?». Отвечаю: «Ну да, крещен». «Ну так бегом в храм!»… Молился как у меня получалось. Как я только мог. Конечно, многого не зная, и еще может даже, нарушая тот порядок, который установлен в Церкви, но все-таки я подошел к исповеди и потом подошел к Чаше, причастился. Когда вернулся из храма, позвонил в больницу, мне сказали, что ребенок пришел в сознание и его перевели в нейрохирургию. И через месяц, с Божией милостью, он опять вернулся в школу на занятия. Вот, с момента этой трагедии я уже просто боялся не ходить в церковь».
Сложно понять, что за магия действует на душу, которая узнала Бога. Охваченная небесностью, она, как влюбленная, готова на все ради Любимого. Здесь и поэзия. Да, как раз в этот момент у Виталия рождается чудесное четверостишие:
Здесь и невозможность жить по прежнему.И в мире сем мы не случайны,Живем, чтобы Богу угождать,Любить его и верить в тайну,Стяжая Духа благодать.
Подобное чувство хотя бы раз испытывает каждый верующий, однако мало кто решается идти дальше. Страх лишиться уже нажитого, разорвать прежние связи и отдаться неизвестности останавливает многих. Но в случае с Виталиком все было иначе…
У лаврских ворот
В это же время, сама УПЦ также переживает судьбоносное испытание. В мае 1992 года украинские епископы на Харьковском архиерейском соборе решили переизбрать Предстоятеля вместо полностью дискредитировавшего себя митрополита Филарета (Денисенко). Однако, у последнего были свои планы. Заручившись поддержкой боевиков ультра-националистической УНА-УНСО, он решил силой вернуть себе утраченную власть. Около двухсот молодчиков под руководством Дмитра Корчинского и под прикрытием милиции, попытались штурмом овладеть Киево-Печерской Лаврой. В ночь с 18‑го на 19‑е июня они производят погром в доме наместника, требуют отдать ключи от всех лаврских храмов и помещений. Безоружные монахи бьют в набат, собирают народ, вызывают ОМОН, который задерживает и боевиков, и прикрывавшую их милицию. Усиленное дежурство в монастыре продолжалось еще не один день. И вот у нижних ворот Лавры, на колодцах, пытается защитить святыню худощавый молодой человек. Его зовут пока еще Виталий, но пройдет совсем немного времени и его назовут Лонгином, в честь вратаря Печерского… А тогда он с новыми друзьями вместе читают молитвы, а в мыслях — поступление в семинарию. Ведь, где же еще можно утолить жажду познания такого необъятного мира христианства, как не в кругу таких же молодых и таких же жаждущих.
Семинария
Вступительная кампания для Виталия прошла успешно, хотя не обошлось и без недоумений: «Ну как же так, мы поступаем, чтобы получить знания, а здесь такие требования, как будто мы пришли не учиться, а просто повторить». Надо сказать, что этот набор 1992 года был особенным. Масштаб миссионерской деятельности, которую со временем получилось развернуть одноклассникам Виталию Чернухе, Андрею Ткачеву и Сергею Говоруну совершенно потрясает. Им с легкостью открывались двери в аудитории университетов, на площадки общественного телевидения, в редакции светских журналов и газет, не говоря уже о церковных СМИ. Конечно, каждый в итоге избрал свою дорогу, но вначале — это была одна дружеская семья.
Если попытаться ответить на вопрос, в чем же причина такого успеха и как его достичь (ведь с тех пор, надо быть честным, ничего подобного в стенах духовных школ больше не повторялось), то здесь следует отметить: и сплоченность, и в этом как раз заслуга Виталика Чернухи, в чем мы еще убедимся, а сейчас только отметим, что он был одним из тех людей, ради которых стоит поступать в семинарию; и зашкаливающий интерес к познанию у каждого из ребят; и, конечно же, преподавательская поддержка всем их начинаниям. К слову, как раз в этот период в числе преподавателей был отец Виктор Смакоуз (ныне владыка Иов). Именно он организовал в стенах семинарии воскресную школу для взрослых и детей, чтобы лучшие из студентов могли тут же совершить подвиг хоть и маленького, но все же миссионерства.
Само собой разумеется, что и Виталик Чернуха был привлечен к этой деятельности. При том, что параллельно он еще нес послушание библиотекаря и помощника секретаря заочного сектора обучения.
Воскресная школа
Один из признаков прекрасного человека — умение общаться с детьми. Точнее, быть для них «своим». А по сути, быть как бы взрослым, но при этом абсолютным ребенком. Возможно, в этой детскости и раскрывается суть божественного призыва «будьте как дети». Во всяком случае, само прикосновение с детским миром, как пишет об этом Василий Розанов, «соскабливает со взрослого заношенную старую кожуру, тем самым очищая из-под гражданина — человека».
Виталий был буквально облеплен детьми. И секрет здесь не только в лучезарной улыбке. Даже без этого он был чрезвычайно интересным. Умел рисовать, сочинять стихи, любил и понимал музыку, сам играл на фортепиано и гитаре и с удовольствием учил этому других. Как вспоминал потом близкий друг Виталия — Николай Лысенко, любовь к детям у него была очень деятельная и она прошла сквозь его сердце несколькими потрясающими эпизодами, про которые наверняка можно снять фильм. «Вот представьте: зима, Дубно, 15‑летний юноша возвращается домой и что-то его толкает пойти не привычной дорогой со школы домой, а какими-то дворами: подойти к речке …, странно собака бегает вокруг проруби, что-то случилось, сердце екнуло, он подошел ближе и увидел, что подо льдом девочка — она тонет. Лед тонкий. Есть большая вероятность провалиться. Но он аккуратно подползает к ребенку и вытаскивает его из воды, прижимает к себе, пытается как-то отогреть и бежит несколько километров к дому этой маленькой девочки, тем самым спасая ее… И все его воскресные занятия были не просто рассказами об истории Церкви, не просто катехизисом для взрослых и детей. Нет. Это было тем самым зимним бегом от проруби к дому. Он должен был, прижав душу человека, отогреть ее, рассказать ей о Боге и донести домой. Он должен был спасти».
А это уже воспоминания одной из учениц этой школы — Екатерины Дятловой: «Нашей дружной молодежной группкой мы любили оставаться после занятий и за чаем просто беседовать. Душой компании всегда был Виталий. Были среди нас семинаристы, студенты разных вузов… Не было в то время такого широкого информационного поля, как сейчас. Многое мы черпали друг у друга. Обсуждали все самое интересное, что происходило вокруг. Виталий всегда был в курсе новинок кинематографа. С нами делился своими впечатлениями. Его находки мы использовали на занятиях с детьми. Вместе посещали театры, филармонию… Когда в 90‑х возрождалось православие, то зачастую, это было искажение в сторону закопать себя, не сметь радоваться, улыбаться так, чтоб зубов не было видно и т. д. А Виталий был настоящий, ничего из себя не строивший, радостный… На занятиях в воскресной школе для взрослых он мог читать Чехова, затем вместе с учащимися обсуждать прочитанное, а те уже сами делали выводы. Любил читать рассказы Никифорова-Волгина. Приходит на занятие, раскрывает книгу и не просто читает, а смакует. Потом делится тем, что его больше всего впечатлило… Однажды Виталик предложил мне вместе с ним преподавать основы православной веры в одной из школ за Киевом. Мы туда ездили больше трех лет. Я — в младшие классы, он — в старшие. По будням. Не представляю, как Виталию удавалось совмещать эти поездки с послушаниями и учебой в семинарии и академии. Помню один случай… Приехали заранее в школу, стоим у классного кабинета, ждем перемены. Беседуем. Виталий обращает мое внимание на стенд на стене. На нем — правила дорожного движения. Он спрашивает: "Какую параллель можно провести на уроке, отталкиваясь от изображения?" Говорю: "Ну, можно сравнить с заповедями. Они — как правило к руководству. Будем их соблюдать — нам же лучше будет". Он говорит: "Верно! Вот так и строй свои занятия. Проводи параллели с тем, что всем хорошо известно"».
Мысли о монашестве
Вслед за семинарией последовало поступление в академию. Добавились новые послушания, завелись новые знакомства… К этому времени Виталий жил вместе с отцом Тихоном. Отметим в скобках, что когда мы говорили о его семинарской дружеской семье, то безусловно в нее еще входили и братья Софийчук — Владислав и Василий (в будущем владыка Тихон). И, не взирая на близкую дружбу, Виталий всегда обращался к нему на вы. Иногда можно было наблюдать умилительную картину, когда Виталий за что-то отчитывает отца Тихона, а тот, со свойственным ему спокойствием шутливо отвечает «Ну вот такой у меня келейник».
В 1996 году отца Тихона поставили главным редактором издательства при Киевской митрополии. В качестве помощника он взял с собой и Виталика. В основном, это были мелкие, больше относящиеся к хозяйственным делам, поручения, но в то же время Виталик пробовал себя и в редакторском деле, и в дизайне.
В начале февраля 1998 года отец Тихон вместе с несколькими сотрудниками издательства решил поехать на остров Залит (Псковская область) к отцу Николаю Гурьянову. Взял он с собой и Виталия, ведь тот не раз уже передавал через лаврских паломников записки старцу. Его никак не оставлял вопрос: жениться или принять монашество. Он точно видел себя священником, но в каком чине? Среди друзей-одногруппников аскетикой особенно был увлечен Александр Плиска. Он больше всех заражал монашескими устремлениями. Конечно, это был еще романтизм, и сразу нужно оговориться, что редко кто, из оказавшихся за семинарской скамьей, не ловил себя на мысли о монашестве. Однако, как часто это бывает, самые пламенные ревнители подвижничества как раз первыми и женятся, что, собственно, и случилось с Александром. Правда со своей избранницей Александр стал жить как брат с сестрой, что куда аскетичнее самого монашества. Виталий как-то в этом вопросе был сдержаннее. Тем более, что девочки все были в него влюблены — а как можно было не влюбиться в такого симпатичного преподавателя Воскресной школы.
Как вспоминает об этой поездке матушка Евтропия (Бобровникова), она как раз и была одной из сотрудниц издательства, и ехала к Николаю Гурьянову с похожим вопросом: «когда Виталий подошел к старцу и спросил "Как благословите: жениться или монашество?", то в ответ услышал: "Жениться я тебе благословить не могу, потому что ты на меня обижаться будешь… а монашество дело хорошее"… Такой ответ никак не утешил Виталия. Дорогой назад его одолела такая брань, что в порыве он даже сказал "Все, женюсь!". Но история на этом не закончилась. В то время во Флоровском монастыре жил юродивый Валентин (со временем принял монашество с именем Ермил). Он вдруг ни с того ни с сего подошел ко мне и спрашивает "А с кем вы к отцу Николаю ездили?". Я говорю: "Ну с отцом Тихоном", "А еще с кем?" — "Ну Татьяна еще была", "А еще?" — "Еще студент один был…". "Ах, студент!", с подтекстом сказал Валентин, "Ну так передайте этому студенту…" и дальше пошла не всем понятная юродивая лексика, что в переводе на простой язык означало: жениться — не надо. Виталику я в точности передала то, что сказал юродивый. В словах этих было и нечто личное, из-за чего он был странно удивлен и даже сказал: "А ведь этого я боялся еще с детства…"».
Но даже после этого случая сомнения никак не уходили. Хотелось напрямую поговорить с юродивым, но было это не так просто и получилось только спустя несколько лет, когда Виталий уже был монахом. А сейчас он поехал к своему любимому преподавателю — владыке Иову, тогда уже находившемуся в Херсоне. Правда тот не стал ничего советовать и лишь заверил, что будет молиться. Удивительно, но, уже через день, окрыленный Виталий прибежал в издательский отдел. Оказалось, что благочинный Лавры, и по совместительству преподаватель в семинарии, отец Ириней (Семко) вызвал его к себе, и ничего не спрашивая, сказал писать прошение в братию.
Работа в семинарии
К отцу Иринею Виталий относился не просто как к преподавателю. Благочинный доверял ему ключи от своей келии и Виталий с друзьями часто приходили сюда. Тем не менее, после окончания академии, а это уже был 1999 год, Виталий решил пока еще не расставаться с духовной школой и остаться здесь в качестве преподавателя. Легко догадаться, что его основным предметом стала педагогика (в академическом курсе он читал еще психологию).
Среди нынешней братии Лавры живет не один воспитанник отца Лонгина. Без преувеличения, во всяком случае для иеродиакона Давида (Семенчука), а тогда еще семинариста Кирилла, это были самые лучшие занятия из всего учебного курса. Непонятно почему, но к урокам отца Лонгина хотелось готовится, хотя он никогда не заставлял и даже не просил об этом. Только на последнем занятии отец Лонгин предлагал записать, что наиболее запомнилось из всего пройденного материала, после чего каждый из учеников сам выставлял себе годовую оценку. Вот такое совершенное доверие ко всем без исключения студентам. Может быть как раз от этого во многом и зависит успех педагогического процесса… А еще, семинарскими коридорами ходила шутка, что если не знаешь произведений Чехова, то к отцу Лонгину на экзамен лучше не приходи.
Как преподавателя, Виталия Григоровича поселили на первом этаже 60‑го корпуса рядом с отцом Аристархом (Лебедевым). Когда-то это была одна келия, но из-за нехватки мест ее пришлось разделить кирпичной кладкой по диагонали, так что получилось два смежных треугольника. Не удивительно, что свою половинку Виталий Григорович называл «бермудским треугольником». Сама келия находилась на первом этаже, как раз над помещением котельной. С началом отопительного сезона здесь было до того жарко, что однажды, когда Виталий решил сделать ремонт и принялся за поклейку обоев, они мало того, что тут же высыхали, не успев должным образом пристать к стене, так буквально на следующий день все и отвалились. А когда для спуска в котельную оборудовали козырек, злосчастная келия лишилась значительной части и света, и воздуха, так как форточка до конца уже не открывалась. Но на этом неприятности не закончились. Когда этажом сверху необходимо было слить радиаторную воду, шланг своим вторым концом случайно был направлен просто-таки в эту несчастную форточку… Обнаружили все это, только когда в «бермудский треугольник» набежало по щиколотку воды.
И вот, как вспоминает отец Лукиан (Коршунов), в момент потопа навестивший учителя и друга: «Виталий, несколько удрученный, сел на кровать и начал перечислять: "1. Келия «бермудский» треугольник», 2. Света нету, 3. Обои отвалились, 4. Никакой жизни нету…", — и тут с просиявшим лицом выдает, — "А пойду-ка я в монастырь". "Куда?", —спрашиваю — "В Лавру". "В Лавру?", — удивляюсь, ведь Лавра в то время не славилась строгим исполнением устава, тогда как мы часто мечтали о монашеских подвигах, аскезе… "А почему нет, спасает ведь не место. К тому же, сокровенного, и потому самого ценного, так просто не увидишь. Летом я ведь был здесь на послушании и никогда бы не подумал, что в Лавре так много людей духовно подвизающихся, у которых действительно есть чему поучиться"».
Летом, когда студенты разъезжались по домам, Виталий оставался в Лавре — ему некуда было ехать. Здесь он ближе узнавал лаврскую братию и ему хотелось не столько академического, сколько вот такого, чуть более естественного, монашества.
В монашеской семье
Как только Виталий Григорович написал прошение в братию (4 апреля 2001 года), его тут же определили начальником лаврской типографии. Находилась она тогда в цокольном помещении 60 корпуса, недалеко от уже известной нам котельной.
Жизнь закрутилась еще быстрее. В этот же месяц последовали и иноческий постриг, и диаконская хиротония. Одно за другим добавлялись новые послушания — со временем уже отец Лонгин курировал работу и лаврского издательства, и официального сайта, и фотостудии, и даже студии документальных фильмов. Из-за такой загрузки школу для взрослых, которая к тому времени также лежала на плечах молодого инока, пришлось поручить архимандриту Аристарху. Собственно эта школа со временем переросла в существующие по сегодняшний день Православно-катехизаторские курсы.
Однако, основным полем деятельности оставалась типография. Первым делом здесь была выпущена серия маленьких книжечек о таинствах и обрядах Церкви, после чего начали издаваться путеводители, фотоальбомы, календари...
Близилось время монашеского пострига. Отец Лонгин решил навестить семью старшей сестры Лили. Погостевал, как всегда помог с делами и уехал. И тут, как вспоминает сама Лиля, «он внезапно возвращается и говорит: "Лиля, ты знаешь, в этот раз я не смог быстро добраться до электрички, а ведь до этого всегда получалось… Давай с тобой поговорим. Вот сейчас, когда я оказался возле леса, и никого вокруг не было, я задумался, почему это так? Наверное, я не сказал тебе о том, что буду принимать монашество", — А я еще была не воцерковлена, и говорю: "А как же так? А что это такое и почему монашество? Как же наш род и его продление?" А он мне тогда говорит: "Лиля, род надо вымаливать прежде всего. А семья — это монастырь…"».
3 апреля 2003 года в пещерном храме преподобного Антония совершился монашеский постриг. Имя не изменили, а вот небесным покровителем теперь стал преподобный Лонгин, вратарь Печерский. (Интересно, что тетю по маминой линии, которая жила в Польше, также звали Лонгина.) «Я испытывал какой-то внутренний трепет, — вспоминал отец Лонгин, — все как бы не мог еще целиком осознать, что со мной происходит. Неужели это со мной!.. При всем том, что я старался следить за теми молитвами, за тем последованием монашеского пострига, старался молиться, тем не менее, может быть на мысленном уровне происходила борьба и проносилось множество мыслей, каких-то самых различных. Это может быть где-то было и сомнение — а потяну ли я? С другой стороны, тут же был и ответ, что все в руках Божиих».
По вечерам отец Лонгин любил уединяться в своем кабинете на втором этаже 39 корпуса. Там его можно было найти и поговорить. И как-то раз, в одной из таких бесед он сказал: «Мы как будто находимся в шизофрении — одно думаем, другое делаем»... Думается, что речь здесь совсем не о лукавстве, а о чем-то особенном для монастыря. Здесь ведь всегда очень важны две вещи. Во-первых, это закон и традиции, по которым живет монастырь, во‑вторых, что более важно, это любовь. Закон и традиции, чтобы знать как действовать, а любовь — чтобы знать моменты, в которые эти законы и традиции можно нарушить. Вот и получается, что чем больше в монахе любви, тем больше в нем вот такой «шизофрении».
Детские рассказы и не только
«Сказка есть прекрасный литературный мостик… ее читает ребенок, а пишет взрослый, т. е. она занимает обоих, обоих общит между собою». Эти слова Василия Розанова как нельзя точно передают «лонгиновскую» привязанность к детям. Она никуда не исчезла даже после принятия монашества, хотя, в чем-то перемены произошли. Так, в монастыре заметили, что Лонгин становился как-то осторожнее и менее разговорчивей. Но, детей эта перемена не каснулась.
«Перед тем, как ступить на монашескую стезю, — вспоминает батюшка, — я размышлял о том, что я уже не смогу иметь своей семьи, не смогу иметь своих родных детей. Эти размышления не всегда были однозначными. Но, к сегодняшнему дню (спустя год после пострига — Прим. ред.), я не чувствую какой-то ущербности или какого-то недостатка в том, что у меня нет родных детей… Все равно мне приходится общаться с детьми в нашей воскресной школе. Это общение очень часто приносит радость от того, когда видишь, что те зерна веры, которую ты вложил в детскую душу, со временем начинают прорастать».
К тому же, у отца Лонгина были и свои сказки, точнее серия детских рассказов про любознательного подростка Никитку под названием «Властелин мира». Конечно, это не Клайв Льюис с его чудесной Нарнией. Здесь еще проскакивают нотки романтизма и некой очарованности Православием. Однако кто знает, доживи отец Лонгин до возраста Льюиса, возможно, и мы также взахлеб читали бы еще одну серию нравоучительных сказок.
А еще отец Лонгин был соавтором программы учебников и методических указаний курса «Христианская этика в украинской культуре» для 1–4‑го классов общеобразовательных школ и детского сада (пятилетки). Во многом, благодаря ему, в министерстве образования начали прислушиваться к церковной стороне.
Друзья
Еще большим удивлением стала новость о монашестве отца Лонгина для его друзей. Все видели в нем семьянина. «В мире я нахожу очень мало людей таких теплых, таких семейственных. — вспоминал о друге отец Андрей Ткачев, — С ним было хорошо посидеть, пообщаться на самые разные темы. Он был очень хорош в том смысле, что постоянно был в культурном поиске. Ведь есть очень много людей, которые приходя в христианство, засыхают, сворачиваются, ничего не читают, ничем не интересуются и говорить с ними, в общем то, не о чем и не интересно. А это был человек, который искал, находил, веселился, смеялся, как дитя… Мне угадывается (ведь точно мы не знаем даже о себе ничего толком), что он был очень семейный человек и очень мало монашеский. В этом смысле очень удивительно и, очевидно, божественно то, что он стал монахом».
Большинство из тех, кто окружал отца Лонгина, в независимости от того, подчиненные это или начальники, всегда были его друзьями. С ними он выбирался на природу, в походы, паломничества, кинотеатры… Причем, история эта была не столько о том, чтобы отдохнуть, увидеть что-то новое, развлечься… Нет, скорее, это был еще один миссионерский труд.
«Наша семья ему особо обязана, — вспоминает об одном из таких походов Юрий Черноморец, — поскольку, еще когда отец Лонгин был студентом семинарии, он сумел превратить духовные поиски моей будущей жены в ясное стремление переступить именно церковный порог. Конечно, жена тогда еще не догадывалась, что это определит всю ее жизнь. Конечно, не думал так и Виталик Чернуха. Он просто отказал себе во всем — в еде и сне и убеждал, понимал, опять убеждал. И самый важный Рубикон был перейден».
Причем семей, где отец Лонгин не просто был другом, но чуть ли не полноценным ее членом, было несколько. В этом было что-то особенное. Как будто свежий глоток из совершенно другой жизни, как для отца Лонгина, так и для тех, кого он навещал. И, конечно, здесь нельзя обойти стороной семью Софийчук, дарницкая квартира которых была излюбленным местом батюшки.
Первыми дядю Лонгина встречали дети и на какое-то время превращали его в лошадку. Как же с ним было интересно, особенно на улице: «вот посмотри червячок, а там вон какая птичка…», после чего был рассказ и об этом червячке, и об этой птичке. А сколько вместе было прочитано сказок и рассказов: любимые Хроники Нарнии, книги про муми-троллей… Потом, когда дети становились постарше, начиналась еще и кулинарная история, когда кухня превращалась в еще одну детскую забаву. И как он это любил! А начиналось все обычно словами: «Я тут на youtube нашел один рецепт…». Или привозил с собою целую коробку дисков британского повара Джейми Оливера… И ни разу не обходилось без подарков, которые всегда удивляли оригинальностью и в чем-то даже волшебностью. Другими словами, они были живыми — не на отмашку.
Любопытно, что практически такое же отношение к детям было и у митрополита Антония Сурожского. Когда по праздникам он навещал своих друзей, то не меньше, чем сам праздник, его привлекала возможность пообщаться с малышами. «Он играл с ними, как родной дедушка, — вспоминает один из знакомых владыки, — садился на пол, и ему это нравилось, и как-то шло ему, во всяком случае ничуть не принижало. Дети залезали ему на спину, возились, такая у них была игра. «И мы никогда не видели в нем епископа, если вы понимаете, что я имею в виду. Он приезжал сюда, играл и вел себя как их дедушка, а не как епископ. При этом я всегда обращался к нему — владыка, а дети — епископ Антоний… Дети его очень любили. Мы с женой старались учить их уважать сан владыки, относиться к нему как к епископу, просить его благословения и т. д., но он практически не принимал этого, а предпочитал бегать, сидеть на полу, дарить им подарки и играть с ними».
Ну а затем отца Лонгина ждали уже привычные кухонные беседы со взрослыми, где пелись песни, и тут не лишним будет сказать, что в представлении своих песен, которых было много, отец Лонгин как-то скромничал… А на кухню тем временем прибегали дети. Им здесь хотелось быть и слушать… Что уж говорить, для детей каждый его приезд был праздником — солнечным и веселым.
«Хорошо здесь быть» (Мф. 17:4) — этого не скажешь о месте, где постоянно живешь. С этого места непременно нужно вернуться, иначе привычка превратит его в обыденность. Может быть, потому так дороги отцу Лонгину были эти поездки, которых, к слову сказать, после пострига становилось все меньше и меньше, чего не скажешь о его новых знакомствах. Круг друзей с годами только расширялся и батюшка при этом говорил: «Мне всегда везет на хороших людей».
Издательский отдел
С 2007 года отец Лонгин возглавил издательский отдел Киевской митрополии. В очередной раз стала выпускаться «Церковная православная газета», правда, теперь она была совсем другой. Отец Лонгин добавил в нее новостную ленту с кратким изложением самых нужных и важных событий, а еще были колонки по истории Церкви, детские страницы…
Количество подписчиков росло на глазах, и газета со временем выросла до еженедельной. Параллельно с газетой продолжали выходить журнал «Православный вестник», «Православный календарь» и «Богослужебные указания»…
Удивительно, каким при этом он был прекрасным руководителем. Владел особым умением создавать команду и находить людей, при том, что зачастую эти люди никогда до этого не сталкивались с издательским делом. Его коллектив был ансамблем. Он доверял каждому и это доверие вызывало ответную реакцию. Совещание проводил примерно раз в неделю. Варил всем кофе, а в конце за всеми мыл посуду. Коллеги делились своими предложениями и отец Лонгин усердно записывал эти идеи, из чего в итоге и складывалась общая концепция.
А с каким вниманием он относился к сотрудникам — помогал деньгами, навещал в больнице. При этом, иногда случалось, что те, кому он отдавал себя не жалея, уходили от него с ужасной обидой. Как много в этом христианского — быть награжденным плевком за протянутую руку помощи. Тонкая натура Виталия переживала чужие подлости как свои собственные. Может быть, поэтому не было человека, которого бы он не утешил.
А как-то весь издательский отдел он повел на просмотр «Хроники Нарнии». Вообще, если ему что-то нравилось, он хотел, чтобы это посмотрели все, кого он знал. Иногда, при появлении чего-то нового он приглашал сотрудников для просмотра даже к себе в келию.
Статьи он писал редко, да и собственную кандидатку по педагогике так и не закончил. Один из сотрудников случайно удалил ее, когда освобождал место на компьютере. «Ну и ладно» — сказал тогда батюшка, — «Видимо и не нужна она, раз так сложно пишется». Возможно, это нежелание писать, связано было с неким нелепым скандалом вокруг его статьи «Я верю в человека», написанной как бы от лица Бога. А, возможно, у него попросту не хватало на это времени. Ведь чем только батюшка не увлекался. Он любил классическую музыку, учил английский, немецкий, любил читать Чехова, Карела Чапека, не переставал удивляться книгам Сергея Фуделя. А еще было много телепередач, к которым он тщательно готовился — проговаривал в отведенное для эфира время свою речь, просил матушку Евтропию исправлять свое неточное произношение (он ведь приехал с Западной Украины). На «Первом Национальном» его называли сердцем телеканала, так много больших проектов было с ним организовано.
А сколько было прочитано лекций. Ведь батюшка преподавал не только в семинарии. Была еще частная школа Ирины Барматовой и несколько обычных образовательных школ. К тому же, в педагогический университет им. Бориса Гринченка его приглашали проводить занятия для преподавателей. А как-то раз, после лекции в Военном институте связи, к своему удивлению, на доске почета отец Лонгин обнаружил имя своего отца. Примечательно, что Григорий Михайлович никогда не говорил о успешности своего обучения сыну, при том, что Виталий в школе никогда не был отличником, хотя был способным и учился хорошо. Видимо, как и тогда, так и сейчас — виною всему была так присущая ему увлеченность другим, причем многим и даже очень многим…
Детский лагерь Кинбурн
2007‑й год отличился не только новой должностью. Было и нечто печальное — прекратила свое существование детская Воскресная школа. Новое руководство семинарии попросило проводить занятия в другом здании и для этого было предложено подвальные помещения 55 корпуса. После их осмотра отец Лонгин только сказал: «Дети подземелья — это не о Православии, которое есть свет». Так что продолжения у этой школы больше не было. Зато, к тому времени, на берегу Черного моря уже четвертый год существовал детский лагерь Кинбурн (так его называл отец Лонгин). А начиналось все здесь, с полуразрушенного домика, расположенного на границе с ландшафтным заповедником Кинбурнской косы, который отцу Лонгину подарили еще в 2003 году. Здесь все было продумано до мелочей — во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука батюшки: от работы повара до установки антимоскитных сеток на каждом окне.
Отец Лонгин был сторонником раздельного обучения. «Девочки биологически развиваются быстрее, — объяснял батюшка, — они подавляют интеллектуальную а, порою, и физическую активность мальчиков». Поэтому в первую половину лета в Кинбурне отдыхали мальчики, которых уже до самой осени сменяли девочки. Из-за этого в лагере было меньше ссор и меньше драк. Правда, в последние годы случались и общие заезды, и даже взрослые могли приехать сюда со своими малышами.
***
Как раз по дороге в лагерь произошла та ужасная автомобильная катастрофа — 7 августа 2013 года. В 41 год батюшки не стало. Это как гром на безоблачном небе! Не верилось и ужасало. — Кому же и жить, как не отцу Лонгину.
Тот самый юродивый Ермил, еще тогда на прощанье пророчески сказал: «Тебе работать нужно над собой как сумасшедшему», и батюшка работал словно за двоих. И если суммировать возраст монаха Лонгина и учителя Лонгина — получится 82. Этим «профессиям» он не изменял никогда. Обе были его призванием.
Незадолго до смерти съемочная группа телеканала «Глас» побывала в гостях у отца Лонгина. И кто знает, почему, но тогда он сказал: «Время не имело бы смысла, оно было бы бессмысленно, если бы не было вечности. Потому что, к чему вся эта текучесть времени, к чему все наши временные труды, наши переживания, если не будет вечности, если не будет того, где, собственно говоря, времени не нужно будет, оно уже не понадобится…».
Вечер памяти
Через год после трагедии, в Доме Учителя, Екатерина Дятлова организовала вечер памяти, где собрались многие из тех (конечно же не все, все бы попросту не поместились), кто знал и любил отца Лонгина. Близкие и друзья делились воспоминаниями. В промежутках звучала музыка эстрадно-симфонического оркестра и конечно же песни отца Лонгина ("И я увижу вновь тебя…" он написал незадолго до своей смерти).
А сколько еще осталось не рассказанного… То и дело в кругу друзей появляются новые записи об отце Лонгине, как и вот это воспоминание Екатерины Дятловой: «В последние годы рядом с отцом Лонгином хорошо было просто помолчать и послушать. Прислушаться к его глубине. Бог весть какими усилиями и борениями далась ему эта глубина, цельность, крепость веры. Внешне он всегда был собран и весел. Глубина в нем удивительно сочеталась с детскостью, легкостью. С ним всегда было легко. Как сказал кто-то из великих, "Море потому велико, что и мелкими речками не брезгует"…
С моря привозишь домой ракушку, прикладываешь к уху и слышишь прибой. Иногда так хочется подержать такую ракушку, через которую можно было бы опять услышать голос дорогого друга. Когда совсем грустно, я ставлю запись Вечера памяти отца Лонгина. Там я слышу батюшку через тех людей, в которых он вложил свою любовь.
"Море — это лучшее, что может случиться с человеком", — так писала Макс Фрай. Отец Лонгин — это лучший из людей, с которым нам посчастливилось общаться, трудиться, крестить детей, вымаливать родных, идти по жизни с юных лет, отмечать дни рождения…
У нас в семье есть устоявшееся за много лет выражение — «как-то по-лонгиновски». Радостно, живо, по-настоящему, чисто, бессребренически, с юморком и лучиками у глаз — это и есть по-лонгиновски. Встречая сочетания таких качеств, мы всякий раз вспоминаем о нашем друге — отце Лонгине.
И хорошо бы жить так, чтобы люди могли сказать о нас: "В них есть что-то лонгиновское!"»
