Жить по звездам (беседа с архимандритом Поликарпом (Линенко))
Жить по звездам (беседа с архимандритом Поликарпом (Линенко))
В Церкви есть такое слово – «преемство». И это не только передача благодати Святого Духа в хиротонии. Это еще и передача опыта людей, которые живут Церковью, в Церкви и для Церкви, кто постиг ее сущность, глубину и красоту. Об этих «звездочках, за которые мы цепляемся и как-то пытаемся по ним построить свою жизнь», рассказывает уставщик и регент левого клироса братского хора Киево-Печерской лавры архимандрит Поликарп (Линенко).

Схиархимандрит Дионисий (Лукич)

Когда лавра открылась, мне рассказал наш архимандрит Антоний (Новицкий), что есть такой старый лаврский монах, отец Спиридон (в схиме Дионисий), — он помнит лаврский устав и лаврское пение. По состоянию здоровья он уже не мог постоянно проживать в монастыре. И я стал ездить к нему в Житомир, а потом и батюшка к нам приезжал. Он многому всех нас научил, за что мы ему сердечно благодарны.

Как звезда, он загорелся в небе над моей головой и притянул к себе все мои чувства, все мои помышления. Удивительный человек!

Родился он еще до революции в Киеве. Родители его были люди интеллигентные. С детства воспитывался при Ионинском монастыре. Обучился иконописному искусству. Достигнув совершеннолетия, «по зову сердца», как он говорил, пришел в Киево-Печерскую лавру. В этой святой обители он подвизался, воспринял традиции, устав, пение и, главное, дух тех старцев, которые в лавре в то время жили.

И когда в 1933-м году закрыли Китаевскую пустынь — последний лаврский форпост, в 1934-м году батюшку выгнали из Киева, а в 1937-м забрали на 10 лет в ссылку в Вятлаг, он прошел все испытания с честью и остался православным человеком и настоящим монахом.

Он остался человеком Церкви. А люди Церкви — это те, кто жил в Церкви, Церковью и для Церкви. Это люди, которые исполняли заповеди Божии, и основная из них — любовь к Богу и к ближним. Именно таким был отец Спиридон.

Много он не рассказывал о себе, молчал и о ссылке. 10 лет он прожил в страшных условиях — в Вятлаге было хуже, чем даже на Соловках, голодно! И Господь сохранил батюшку: ни разу за годы ссылки он, монах, не вкусил мяса (хотя в таких условиях можно было на это не обращать внимания!).

Казалось бы, мелочь, и особенно в наше время, когда и монашеские правила пытаются «демократизировать», но для меня лично этим поступком отец Спиридон показал образец такой любви к Богу, какая была у пламенного Серафима.

В 1991-м году мы сподобились праздновать Кириопасху (праздник, когда Благовещение Пресвятой Богородицы совпадает с Пасхой Христовой). Отец Спиридон приехал в лавру. На пасхальной службе он сидел в алтаре, а мы на клиросе сделали ошибку: спели «Воскресение Христово видевше» после Евангелия — и после шестой песни канона начали петь снова. Батюшка уже, помню, был немощный такой старец, ему исполнилось 83 года, и вот он алтарную дверь трясущимися руками открывает, я бегу к нему, а он мне — бум пальцем в лоб: «Что же вы нарушили порядок? Если спели после Евангелия, то по шестой песне не нужно!». Потом мы пришли к нему в келлию. Батюшка вел себя всегда сдержанно, а тут… Как же он просил прощения! Как меня обнимал и в лоб целовал, что поступил так грубо. Извинялся за то, что мог меня своим замечанием обидеть.

Во-первых, меня поразила та ревность, с которой батюшка относился к церковной службе. Казалось бы, ему ни до кого и ни до чего не должно быть дела в его возрасте и при его болезнях... А с другой стороны, он обидел какого-то новоначального монаха — и со слезами на глазах просил прощения!

Вот это ценно: увидеть не примеры чудотворений, хождений по воде и исцелений, а примеры проявления человеческой немощи и умения правильно и вовремя исправить свою, даже малейшую, ошибку. Батюшка поддался раздражению на почве нарушения церковного устава и, как ему показалось, обидел новоначального монаха, но тут же со слезами на глазах попросил прощения!

Один раз батюшка стоял в алтаре, возле жертвенника, вынимал частицы и совершал поминовение. Мимо него проходил тогдашний наместник лавры, покойный архимандрит Елевферий (Диденко), он остановился за спиной у батюшки и что-то кому-то говорил, а батюшка не сразу услышал его голос. Как потом в своей келлии он сокрушался о том, что позволил себе стоять спиной к отцу-наместнику (который, к слову сказать, был в два раза младше его)! Для меня это было и тогда непонятно, и до сих пор я к такому себя не приучил. Но то, что я видел искорки, из-под покрова вырывающиеся отблески Фаворского света подлинной монашеской жизни, послужило для меня большим уроком.

Больше о жизни и трудах архим. Спиридона (Лукича) в статье «Я — монах с детства».

 

Матушка Леонида

Благодаря отцу Спиридону я познакомился с монахиней Леонидой — насельницей Флоровского монастыря. Перед смертью она приняла схиму с именем Феофания, умерла, если я не ошибаюсь, в 2000-м году. Она была дочерью исповедника веры Христовой. Ее папа — священник, пострадал в 1937-м году. Его замучили в Лукьяновской тюрьме в Киеве. Матушка только отчасти слышала о том, каким пыткам подвергали ее отца: сажали на стул и сутками сотрудники НКВД, сменяя друг друга, проводили допросы под горящими лампами. Другая пытка называлась «трамвай»: в тесную комнату набивали кучу народа, люди так стояли по несколько дней, и даже если кто-то в этой толпе задыхался и умирал, он не падал на пол — так близко люди стояли друг к другу.

Сама матушка, если не ошибаюсь, в 1947-м году пришла во Флоровский монастырь. Там она пожила некоторое время, после чего ее пригласили в «компетентные органы» (за Церковью в то время тщательно наблюдало правительство) и давай ее уговаривать, мол: «Вы же хотите, чтобы благо, чтобы счастье было в нашем государстве? Помогите нам». Она испугалась. Понимала, куда ее заманивают: согласиться — значит совершать предательство и доносить на насельниц монастыря, упорствовать — могут замордовать, отправить на принудительное лечение, сломать всю жизнь. Что делать? Вдруг Господь положил ей на сердце благую мысль, и она ответила им: «Я не знаю. Я молодая послушница, но я спрошу у своей духовной матери, как она благословит». Они: «Нет‒нет‒нет, ничего нам от вас не нужно», — и отпустили. Так она избежала страшных лап НКВД. Это она мне рассказывала за несколько лет до своей смерти.

Я даже не знаю, чему тут конкретно можно научиться, но общение с такими людьми прививает душе чувство внутренней церковности. И от этого большая польза. За них, за эти звездочки, цепляешься, как-то пытаешься по ним построить свою жизнь, но конец — делу венец.

 

Монахиня Иоанна

Имел честь быть знакомым с насельницами Покровского монастыря. Была такая монахиня Иоанна. Четыре года назад она умерла, а пришла она в Покровский монастырь в 15-летнем возрасте, в 1943-м году. Она рассказывала, что нужно было ухаживать за ранеными в госпитале, который находился на территории монастыря (при этом не допуская фривольностей в поведении с их стороны). Приходилось работать на грузовых машинах, возить дрова, стегать одеяла (Покровский монастырь славился тем, что там шили стеганые одеяла, и в военное, и в послевоенное время за счет этого выживали). После войны, говорит, «мы хоть и взрослые девки, девятнадцатилетние, были, а матушки, старшие, нас так жалели, что позволяли зимой на санках кататься» (там от Покровского монастыря есть спуск на Подол).

Они старались выполнять все послушания, чтобы матушка-настоятельница благословила им в лавру на раннюю службу побежать. Тогда ведь пешком бегали…

— Из Покровского монастыря?!

— Именно! Это мы привыкли от остановки до остановки ездить (смеется), а раньше пешком ходили (Покровский монастырь находится на расстоянии 7,5 км от лавры). Так вот, матушка рассказывала: бежишь рано по городу, никого нет, забегаешь в лавру, а там вороны — и те по-лаврски каркают.

Я как-то к ним пришел, а они жили тогда с матушкой Паисией. Дело было к вечеру. Они на чаек меня пригласили и встали перед иконами с таким страхом и трепетом! С таким благоговением они читали молитву «Отче наш» перед этим чаепитием, что меня это поразило. До сих пор эта картина перед глазами! Уму непостижимо! Вот такие старицы.

И до конца дней Господь сохранил матушке светлый ум. За месяц до кончины сестры приходили к ней в богадельню, общались с ней, спрашивали про разных батюшек, и про каждого она рассказывала в подробностях. Всех помнила! Никаких старческих маразмов, никаких прелестей, никаких депрессий! Светлый ум Господь дарует светлым людям.

 

Валерия

Конечно, среди мирян тоже есть люди благочестивые. Покойный отец Спиридон (Лукич) дружил с отцом Феодором Остряковым, который служил в Никольском военном соборе. Этот собор стоял недалеко от лавры, на нынешней площади Славы. Его в советское время разрушили, а на его месте построили Дворец пионеров. Батюшка там служил, в 1930-е годы пострадал, а его дочка Валерия до конца дней жила уединенно, монашество не принимала, умерла совсем недавно. И интересно: лавра только открылась, она приходила к нам на Дальние пещеры (а там тогда ограду поставили), подходила к воротам, становилась на коленки и целовала камушек на дороге, а потом шла на службу.

Вот такое благоговейное отношение человека к святыне! А мы часто привыкаем и не воспринимаем, где мы и с кем общаемся!


Схиархидиакон Стефан (Бондаревский)

— Вы рассказали о подвижниках старой закалки. А есть ли такие люди в наши дни?

— В 1993-м году Максим поступил в семинарию и пришел петь ко мне в братский хор лавры. Четыре года он пел в братском хоре и четыре года у меня исповедовался. И меня удивляло, почему он так наслаждается житиями мучеников? Я с собой сравнивал: мне было трудно читать о подвигах мучеников, об их мучениях! А жития преподобных меня, наоборот, влекли.

После окончания семинарии Максим решил остаться в монастыре. Я в ужасе: молодое дитя, мама — балерина, всю жизнь протанцевала, папа — народный артист Украины, всю жизнь пропел на сцене. И откуда такие монашеские замашки? Я сказал ему идти на исповедь к лаврскому духовнику отцу Авраамию, потому что сам не потяну такого руководства. Да и у меня с ним, как у регента с певчим, могут возникать трения. После беседы со старцем он радостный выбегает: батюшка благословил в монастырь!

Он был принят в братию. В монастыре прожил четыре года и начал болеть. Сначала слабость стала появляться, потом боли. Он особо не лечился, не обращал внимания. Молодой хлопец — и кто бы мог подумать, что такая беда приключится! А когда его отвезли в больницу, по благословению владыки Павла, и стали делать операцию — разрезали, а там по всему телу метастазы, помочь ничем нельзя. Это было в мае месяце.

Сообщили родителям. Когда они приехали, первое, что сказала мама, было: «Постригите его в схиму». Родная мама! Потом тоже умерла от рака, Царство ей Небесное!

Мы долго думали, мучились, сообщать ему или не сообщать о том, насколько серьезная у него болезнь. Обратились за советом к духовнику, отцу Авраамию, а тот улыбнулся: «Он же православный, расскажите ему, чтобы он знал, как нужно относиться к жизни теперь и как приготовлять свою душу к вечности».

Объявили день пострига. Потом стоим мы, несколько монахов, на площади у Ближних пещер, и проходит мимо наместник, владыка Павел. А я, когда узнал о том, что его будут постригать, задумался, с каким именем? В честь преподобного Антония? Но это такое общее имя, тем более что Антоний у нас в монастыре уже есть. В честь преподобного Пимена Многоболезненного? Тоже не легло на душу. А потом приходит мысль: в честь архидиакона Стефана. Почему? Во-первых, и наш Стефан тоже был диаконом, его рукоположили вскоре после пострига и дали ему двойной орарь, голос у него был бас, и он настолько четко и убористо читал Евангелие на службе, что было все слышно и понятно до единого слова. Он часто сослужил Предстоятелю, служил с архиереями, хорошо выучил устав, специалист был своего дела. Думаю: и тот — архидиакон, и наш — архидиакон, только «не титулованный», а по сути, отвечает этому званию. Во-вторых, и тот архидиакон, в I веке, принял мученическую кончину, и у этого такая болезнь серьезная — мученичество. Но о своих мыслях я никому не сказал.

И вот, когда мы стояли с братьями, владыка Павел подошел и напомнил, что сегодня постриг в схиму, а потом спрашивает: «Как назовем?» Все замолчали, а я сказал, что знаю, как назвать. Мы отошли в сторону, и я говорю: Стефаном. Владыка ничего не ответил, а вечером я слышу: «Брат наш Стефан постризает вторицею власы...». И владыка постриг его с именем Стефан, в честь архидиакона Стефана.

Отец Стефан, пока мог, двигался, потом слег, и мы за ним ухаживали: приходилось и кормить его, и ночами дежурить, и убирать… Потом уже и родителям благословили посменно с ним в келлии находиться, особенно ночью: перевернуть, подать попить. Понятно, что немощи человеческие проявлялись: и он раздражался, и у нас раздражение было. Но как-то смирялись и терпели друг друга.

Уже заканчивался Рождественский пост. А его каждый день причащали, так благословил владыка Павел.

На Рождество Христово, после братской трапезы, мы ходим, поздравляем всех. И к отцу Стефану с владыкой-наместником зашли, спели несколько рождественских песнопений. А на следующий день он начал умирать — это уже мама рассказывала: подошла она к нему в шесть утра, а он не дышит. Дотронулась до него, а он резко проснулся и спросил только: «Зачем?»... Потом мама мне сказала: «Я так испугалась, что он умер и не причастится в день смерти». Вот такая мама верующая! Уже после смерти отца Стефана она делилась со мной, как приходила в лавру, подбегала к садовой калитке и молилась преподобному Лонгину, чтобы калитка была открыта. И всегда кто-то из братии проходил мимо и открывал ей калитку. Думаю: ты смотри, какая молитвенница! Причем это все у нее было не экзальтированно, не прелестно, а в простоте сердца.

Но вернемся к отцу Стефану. Был праздник — Собор Пресвятой Богородицы. Владыка Павел вместе с отцом Авраамием служили раннюю Литургию в Трапезном храме, мы пели. И после Евангелия прибегает послушник и говорит: отец Стефан умирает. Закончив Литургию, мы пошли к нему, он уже еле дышит, и владыка начал читать канон на исход души. Мы не понимали, слышит он или нет, и вдруг на пятой песне канона видим: слеза потекла. Попрощались мы с ним и ушли. А после поздней Литургии и панагии зашел к нему проститься благочинный, поздравил с наступающим днем ангела (на третий день после Рождества — память архидиакона Стефана). И мы разошлись по келлиям. Вскоре прибежала мама и сказала, что отец Стефан преставился.

Мы его облачили, положили в келии. Я сидел возле него, понюхал его руку — а она благоухала благовонным маслом, и мне от этого так умилительно стало… он словно отблагодарил меня за скорби, что я претерпел, ухаживая за ним!

Отец Стефан умер на Собор Богородицы. А один наш насельник, схиигумен Агапит, он умер в 1991-м году, вспоминал: «Старые монахи говорили: “Пой на клиросе, и тебя Божия Матерь любить будет и всегда покрывать”». Отец Стефан 8 лет пропел на клиросе, и Божия Матерь приняла его в день Своего праздника к Своему Сыну, в Царствие Небесное.

Беседовала Александра Никифорова


Опубликовано:

← Публикации


Позвонить