Монашеству учились по книгам (интервью с архиепископом Ионой)
Монашеству учились по книгам (интервью с архиепископом Ионой)
«Старец Паисий Святогорец говорил: "Монах должен всегда, во всех поступках действовать как монах, ходить как монах, вкушать пищу как монах, молиться как монах, даже смотреть как монах". И действительно, монах должен постоянно себя контролировать, соизмерять себя с монашескими традициями. И если нет перед глазами тех, которые видели своими глазами былых подвижников и старцев, то действительно сложно на ровном месте возродить то, что было утеряно». Впрочем, не только о монашеском преемстве, но и о призвании, духовном взрослении, наставничестве, а также о личном опыте устроения монашеской общины пойдет речь в беседе с наместником Троицкого Ионинского мужского монастыря, архиепископом Ионой (Черепановым).

— Владыка, Вы были назначены наместником монастыря в 28 лет. Наверное, молодому человеку нужна была изрядная доля мужества, чтобы принять на себя такую ответственность?

— В конце 1998 года архимандрит Агапит (Бевцик), наш первый наместник, который начал восстановление Ионинского монастыря и собрал братию, стал епископом Хустским и Виноградовским. Когда Блаженнейший митрополит Владимир спросил, есть ли у него преемник, владыка указал на меня. Митрополит Владимир меня вызвал и, думаю, несколько удивился, потому что выглядел я даже моложе своих лет. Сначала меня назначили исполняющим обязанности, полгода присматривались и затем утвердили в должности наместника.

Конечно, было непросто, прежде всего в налаживании взаимоотношений с некоторыми братиями. Я ведь был одним из них, никаких руководящих послушаний до этого не нес и вдруг становлюсь начальником. Были и скорби, и переживания, пришлось немного потерпеть. Но милостью Божией все со временем успокоилось, взаимоотношения в итоге стали добрыми, теплыми.

 

— То есть послушание не показалось вам выше сил?

— Знаете, в таком возрасте ничто не кажется невыполнимым. В молодости сил много, и я как-то по этому поводу не рефлексировал. С внешней стороны все было знакомо — я и раньше помогал в хозяйственных делах, в организации реставрационных работ… Единственная трудность, как уже сказал, — построить отношения с теми братиями, которые с напряжением восприняли это назначение. Слава Богу, из монастыря у нас никто по этому поводу не ушел и открытых конфликтов не было.

 

— Где и как Вы познакомились с монашеским бытом?

— Я отучился в медицинском институте три года, после первого курса попал в Киево-Печерскую лавру, влюбился в обитель и в монашескую жизнь, стал по мере сил помогать в Лавре. Все свободное время после лекций и выходные проводил там, часто ночевал. Практически полностью уже был лаврским. И понимал, что, даже если окончу институт, все равно по специальности работать не буду, пойду в монастырь. Конечно, такая раздвоенность невозможна: вроде бы нужно заниматься, а сердце в другом месте; сижу на паре и на часы смотрю — когда же закончится, чтобы помчаться в Лавру… На третьем курсе завалил сессию — и с радостью ушел.

 

— К этому времени у Вас уже был духовник в Лавре?

— В те времена такого понятия, как духовник, по сути, и не существовало. Я не помню, чтобы кто-то серьезно руководствовался чьими-то наставлениями. Конечно, в Лавре были назначены духовники — те, кто исповедовал братию, но так как исповедь у конкретных отцов не была обязательной, братия обычно ходила исповедоваться к тому, кто отличался добротой. Человеку на исповеди нужна зачастую милость, а не строгость. Не было у нас тогда такого понятия, как духовное окормление, тем более старчество, кроме тех обителей, где сохранялась хоть какая-то преемственность. В новооткрытые монастыри шли всё больше «бывшие комсомольцы». Старые монахи либо были уже слабы здоровьем, либо очень просты.

Только когда стали появляться книги о греческих подвижниках, мы хоть немного стали понимать, как, собственно, должна выглядеть жизнь в монастыре, под духовным контролем и руководством. Когда я был послушником, книг я прочел, наверное, значительно больше, чем когда уже стал иеромонахом. Тем более был на послушании в книжной лавке и сразу же прочитывал все, что приходило нового.

 

— Это ведь тоже путь — учиться монашеству по книгам?

— В те годы просто не было других вариантов. О том, чтобы кому-то открывать помыслы, и речь еще не шла. Многих также смутило то, что говорил в свое время, например, святитель Игнатий (Брянчанинов): старцев нет, окормляться не у кого… В советскую эпоху, когда я начинал, тем более казалось, что так оно и есть. Это сейчас уже люди понимают, что если в простоте сердца и с упованием на Господа регулярно обращаться к одному духовнику, советоваться с ним, то Бог действительно открывает Свою волю через такого человека. Если давать место действия благодати Божией, Господь обязательно подскажет верный путь.

 

— Когда и где Вы встретили своего старца?

— У меня как такового старца не было. Мы очень давно, с 1990 года, дружим с нынешним архиепископом Иванковским Кассианом, который является наместником Зверинецкого Архангело-Михайловского монастыря. Стараемся друг друга поддерживать, делиться всеми своими недоумениями и переживаниями. Он стал иеромонахом в 1992 году, за три года до меня, и вот я, собственно, у него в основном и исповедовался и с ним советовался, он был моим восприемником при постриге.

А что касается афонского старца Григория (Зумиса), то его можно назвать неким катализатором. Я у него никогда не исповедовался, так как не знаю языка. Но, бывает, важно видеть, как человек живет, чем он живет, как он мыслит, рассуждает… Общение с такими людьми опускает на землю — в хорошем смысле слова: показывает, что ты на самом деле собой представляешь, какой ты игумен, какой монах. Для нас высший идеал — Христос. Апостол Павел говорит: подобны мне бывайте, как я Христу (1 Кор. 4:16). И здесь, на земле, есть Христовы люди, глядя на которых понимаешь, чего в тебе не хватает, а когда уже имеешь о себе трезвое понятие, то начинаешь от сердца просить помощи. Не формально: «Господи, помилуй», а действительно от сердца: «Спаси меня, Господи, погибаю!»


 


— Что Вас особенно привлекло в старце Григории, что расположило к нему? Почему захотелось иметь его в качестве духовного примера?

— По-настоящему я его узнал не сразу. В конце 2000-х, когда мы впервые попали в Дохиар, наша братия познакомилась со старцем Григорием, и он пригласил приезжать, пожить в монастыре. С тех пор эти поездки стали регулярными. Жили по полгода, начали дружить монастырями.

Я старца сначала побаивался, он казался мне слишком жестким, категоричным. Значительно ближе мне был архимандрит Гавриил, его друг и помощник (такой, как у него, должности у нас нет, она называется «первый по игумене», но не благочинный в нашем понимании). Они оба с детства подвизались, были чадами преподобного Амфилохия Патмосского. Скромный, мягкий отец Гавриил был мне духовно ближе, с ним было проще общаться. Со временем, когда я лучше узнал старца Григория, то понял, что он внутри настоящий ребенок, сохранивший детское восприятие мира, детскую любовь ко всем и ко всему. Ясно стало, что это настоящий человек Божий, святой нашего времени.

За время общения с ним я был свидетелем нескольких случаев его прозорливости. Сейчас понятие прозорливости во многом опошлено, окарикатурено различными псевдостарцами. Но вот был один яркий случай, я о нем уже как-то раз рассказывал.

В один из приездов на Афон меня тревожил некий вопрос, который, как я считал, неудобно задавать через переводчика. Неделю я прожил в Дохиаре, но так и не решился спросить старца. И вот буквально накануне отъезда вижу, что старец во дворе разговаривает с паломниками. Я тоже подошел, паломники были из России, с переводчиком. Старец Григорий что-то рассказывает, а потом и говорит: есть, мол, у меня один знакомый монах, и у него такая-то проблема; он думает, что она решается так-то и так-то, но на самом деле нужно вот так и так… Все слушают, кивают, а я понимаю, что это он мне все рассказал — четко, буквально моими же словами изложив суть моего вопроса.

 

— При том, что вопроса Вы ему не задавали…

— Нет. Из всей этой группы только я понял, о чем он говорит.

Еще случай был замечательный с одним иконописцем из Афин. До того, как он стал чадом отца Григория, был обычным художником, с известными богемными привычками, большинство из которых после общения со старцем он, конечно, оставил. Но враг ему не давал покоя. И вот как-то раз вечером ему звонит какая-то бывшая подружка, говорит, что скучает, приглашает к себе… Он уже начал одеваться, вдруг — телефонный звонок, старец Григорий. А надо сказать, что у старца мобильного телефона нет, и вообще единственный телефон в монастыре — это стационарный у него в келье. И старец ему говорит: «Ты куда собрался? Закрой дверь, ключ под подушку и спать»… Представьте, мне это сам иконописец рассказывал.

 

— Ну и как, он послушался?

— Попробуй не послушаться!

И вот так я постепенно понял, что старец действительно «един от древних», — то, что мы читали в патериках, чем восхищались в жизнеописаниях египетских отшельников и первых общежительных монахов, — все это он исполнил. Он сам говорил, что для него идеал — египетское монашество, и он и его братия стремились к этому. Конечно, сейчас с новым игуменом кое-что немного изменилось. Раньше монастырь постоянно жил в напряжении: работали с рассвета до заката, перерывов никаких не было, делали всё своими руками — и ремонт, и строительство…

Сейчас, конечно, все продолжается, но уже без таких усилий. При старце Григории русские даже называли Дохиар «Беломорканалом». Потому что, действительно, у старца была такая идея: нужно, чтобы монах не отдыхал, чтобы всегда был уставшим, чтобы тратил все физические силы.

 

— А это хорошо для духовной жизни?

— Афон тем и хорош, что в нем разные монастыри. Есть Симонопетра, где духовная жизнь была выстроена старцем Емилианом, где и сейчас много внимания уделяется богословию, библиотеке, архивам… А есть такие, как Дохиар. И для тех братьев, которые окормлялись у старца Григория, которые пришли именно к нему, именно в этот монастырь, — там было хорошо. Для тех, кто пришел к старцу Емилиану, было хорошо под его руководством. Господь каждому человеку дает выбор пути.

 

— Владыка, у Вас есть опыт информационной работы, Ионинский монастырь выпускает православный журнал для молодежи «Отрок». Скажите, насколько оправдано занятие информационной деятельностью в монастыре?

— Есть делание монашеское, а есть и поделие. Для нас подобная деятельность — поделие, которым монастырь, собственно, не занимается, он только создает условия для того, чтобы то или иное начинание развивалось. Не было так, что монахи собрались и решили: давайте будем издавать журнал. Была инициатива нашей молодежи на приходе, и эта инициатива совпала с тем, что один прихожанин смог ее поддержать финансово. И вот журнал «Отрок» издается уже около двадцати лет.

То есть мы увидели, что дело это хорошее. Помните, как Гамалиил говорил: если дело Божие, то оно разовьется, как бы мы его ни останавливали, если же от человеков, то разрушится (см. Деян. 5:34—39). Мы стараемся следовать такому принципу.

 


— Зачем Вам присутствие в соцсетях и как много времени это занимает у Вас?

— Во-первых, я получаю оттуда информацию. Ленту новостей давно уже не читаю, так как это, действительно, отнимает много времени, практически все новости манипулятивны и меняются с такой быстротой, что вникать в них бессмысленно. А в фейсбуке у меня круг общения, круг моих подписок и друзей распределен по векторам, которые мне интересны, и вот оттуда я получаю информацию. Иногда что-то пишу сам, но не воспринимаю это как нечто очень важное.

 

— То есть это не обязанность для Вас.

— Помните, как Фаддей Беллинсгаузен заметил: «Пишем, что наблюдаем. Чего не наблюдаем, того не пишем». У меня девиз на странице в фейсбуке — слова Степана Писахова, это русский писатель, сказочник и этнограф из архангельских краев, у него одна из сказок называется «Не любо — не слушай». То есть моя задача — свое мнение, свою точку зрения донести до тех, кто будет читать. В друзьях у меня реальные друзья, люди близкие мне по духу. Если они комментируют, то конструктивно и доброжелательно. Тех, кто пытается устраивать холивары, я сразу баню, — честно говоря, мнение врагов Церкви мне неинтересно.

 

— А что Вам самому нравится читать в социальных сетях?

— Я подписан в основном на иконописцев, культурологов, на страницы разных музеев. Есть книга отца Михаила Ардова «Мелочи архи.., прото.., и просто иерейской жизни», он там писал об архиепископе Киприане (Зернове), который как-то сказал: «Я архиерей по недоразумению, в душе я ризничий». Вот и я в душе ризничий, мне интересна церковная красота.

 

— Владыка, я читала, как Вы работаете с молодым поколением, и необычным показалось, что Вы отзываетесь о совсем молодых людях, двадцатилетних, как об очень мотивированных и активных. Но как таких людей можно привлечь к монашеству, если по всем законам человеческого естества молодому человеку интересна жизнь во всем ее разнообразии?

— Молодое монашество у нас есть, и я могу рассказать на конкретных примерах, как оно живет, какие условия выбирает. Что касается нашего Ионинского монастыря, то он расположен в центре города на территории ботанического сада, и у нас очень большая проблема с помещениями — поэтому многочисленной братии быть не может. Вообще для городского монастыря много братии вызывает определенные проблемы: нужно чем-то занимать иноков, помимо богослужебного послушания, так как возможностей для физической работы в городе не так много. Поэтому у нас в Ионинском состав зрелый, сложившийся, он даже несколько уменьшился за счет того, что мы делились: сначала от нас отпочковался скит на Зверинецких пещерах, где трое братий было из нашего монастыря. Владыка Кассиан там был скитоначальником, затем, когда был создан монастырь, стал архимандритом. Там уже есть свое братство, ядро которого составляют братия Ионинской обители.

Также у нас есть скит в 30 километрах от Киева, в селе Нещерове, сейчас он именуется Нещеровским Спасо-Преображенским монастырем, создан при старинном храме XVIII века. Храм очень красивый и в прекрасном уединенном месте расположен — на окраине села, на горе.

Скитоначальником там является архимандрит Иоасаф (Перетятько). Так вот он начинал собирать братию уже по принципу, который мы увидели в Дохиаре. Потому что в сложившемся монастыре что-либо перестроить практически невозможно — люди там обычно в возрасте, привыкли к определенному образу жизни, к определенному уставу, традициям. Нереально все это существенно поменять. Поэтому новое вино вливалось в новые меха, и сразу устанавливались твердые правила.

Когда отец Иоасаф стал строить монастырь, он ввел строгий сухой закон — даже на Пасху вино не дается, чтобы не было повода (с этой немощью у монастырей в сельской местности зачастую бывают проблемы). Насельники знают: если человек на этом попадается, то сразу же отправляется восвояси. Затем — полное самообслуживание: братия и готовят, и убирают, и огородом-садом занимаются, и пчелами… Миряне могут помочь только эпизодически, в престольный праздник, например. Обязательно посещение всех богослужений всеми братиями. То есть на время богослужения все послушания, кроме кухонного, откладываются. Исповедуются все только у скитоначальника, это тоже закон.

Так вот, главное, к чему я веду: при всех этих условиях там уже много молодых людей. Сейчас в скиту около тридцати человек, и в основном молодые, примерно половина до тридцати лет, много ребят, только что закончивших вузы.

 

— Значит строгость не отпугивает?

— Наоборот. Знаете, человеку верующему, а тем более желающему монашества, хочется настоящего. И вот они приходят и видят, что это по-настоящему. Не имитация, не стилизация, а настоящий подвиг — действительно там тяжело, там трудно, каждый день на службе, каждый день послушания, очень строгая дисциплина, ни отлучек, ни своих денег…



 — На Ваш взгляд, влияют ли происходящие в миру события на стремление людей жить духовной жизнью? У нас ведь был необычайный духовный подъем в начале 90-х, когда большинству наших сограждан пришлось очень нелегко…

— Возможно, в трудные времена в жизни, в том числе в христианской, меньше формальностей, а соответственно и меньше возможностей для карьеризма, больше для реального дела. Это воодушевляет, побуждает развиваться. В подобных условиях человек свободнее мыслит и больше думает о горнем…

Формализм губит многие начинания. Думаю, важно и то, что наш Блаженнейший владыка Онуфрий — в первую очередь монах и принял монашество ради подвига. Все знают, что он долго был в Троице-Сергиевой лавре и до сих пор пользуется там огромным авторитетом. Думаю, что его пример и свобода без заорганизованности привлекает людей в наши монастыри сегодня.

 

— Каким, по Вашему мнению, должен быть духовник монастыря?

— В полном смысле слова духовник — это тот, кто всецело ведет по жизни, которому открывают помыслы… В отношении нашей обители нельзя сказать, что такой духовник есть. Скорее, по Игнатию (Брянчанинову), это единомысленный брат, старший брат, мнение которого для монаха важно, порой императивно. В каких-то случаях с ним советуются и его мнение принимают.

…У нас в обители есть замечательный батюшка, из лаврской братии (ядро нашего монастыря — все из лаврской братии). Когда он еще был в Лавре, у него исповедовались, наверное, половина всех лаврских монахов, да и сейчас многие наши братия исповедуются именно у него. Замечательно любвеобильный, истинно Божий человек. И в отношении мирян он взял на себя такой подвиг — выслушивать всех. Наши прихожане уже знают, что к нему можно несколько часов простоять, пока ему кто-нибудь всю свою жизнь пересказывает, — однако же любят его, очень многие к нему на исповедь приходят.

 

— Вы, будучи настоятелем, не являетесь духовником обители?

— Нет, потому что у нас есть братия, которые были и пострижены, и рукоположены раньше меня, и возрастом значительно старше. Нас всего пятнадцать человек и почти все в священном сане. При этом есть несколько иеромонахов, духовно опытных и рассудительных, и вот у них братия и исповедуется — кому кто по сердцу. Там, где создается что-то новое, как в нашем скиту, там, действительно, люди приходят уже к конкретному духовнику. Это возможно, мне кажется, только в новоустроенных монастырях.

 

— Считаете ли Вы, что нужно воспитывать нынешних молодых монахов, или воспитывают Господь, устав, послушание?

— В нашем скиту скитоначальник очень усердный и ревностный. Помимо того, что он исповедует насельников, он проводит братские собрания, рассказывает, что такое монашеская жизнь, анализирует, обсуждает различные случаи. С каждым братом, если есть проблемы, обязательно беседует, разбирает все подробно. Он в этом направлении очень серьезно работает.

 

—Владыка, как Вы думаете, каким будет следующее монашеское поколение? Люди «20+» чем будут отличаться от нынешней братии?

— Ничем. Как монахи — ничем. Всегда говорят, что молодежь хуже, и «в наше время» была, мол, не такая. Думаю, никакой заметной деградации молодежи не происходит, в том числе монашествующей.

Надо понимать, что жизнь монашеская, как и вообще жизнь во Христе, не во всем зависит от нас. Блаженнейший митрополит Онуфрий в давнем уже замечательном видеоинтервью с сестрами Елизаветинского монастыря говорит, что, когда человек приходит в монастырь, Господь его как новокрещенного Своей благодатью укрепляет, носит на ручках, но потом Свою благодать отнимает, и человек уже сам вынужден делать то, что раньше делал легко при поддержке призывающей благодати. И все получается не так, плоды получаются какие-то кривенькие, ущербные… Но Господь это принимает, потому что, как говорил старец Григорий, человеку достаточно сделать три шага к Господу, а остальные шаги Господь ему навстречу сделает.

В монашестве, как вообще в христианской жизни, человеку нужно иметь этот вектор к Господу, и тогда Господь сделает шаги за нас обязательно…

 

—Что бы Вы пожелали молодым людям, пока еще не монахам, но у которых уже есть стремление к монашеской жизни?

— Что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе (Пс. 132:1). На протяжении уже трех десятков лет я эти слова считаю актуальными и живыми, вечно живыми. Потому что нет лучше жития, чем монашеское. Но, конечно, не каждый к этому призван. Однако если вы услышали зов, то не откладывайте, не бойтесь, идите ко Христу. И чем меньше вам лет, тем лучше. Старец Паисий Афонский говорил: «Или в юности женись, или юным постригись». Потому что в юности из-за отсутствия закоренелого эгоизма есть благое безрассудство, когда человек принимает стратегические решения, особо не размышляя о последствиях. Почему в армии служить начинают смолоду? Если человек — молодой офицер или солдат — с 18 лет в армии, то он вырастет в опытного военачальника. Благое безрассудство ведет его в бой, поднимает в атаку, без чего невозможна была бы победа.

Также и в духовной жизни надо иметь такое благое безрассудство. Если Господь позвал, нужно идти, не отговариваться и не откладывать.

 

— О себе молодом Вы сказали, что в Лавре сразу почувствовали себя своим…

— Когда я первый раз случайно попал на богослужение в обычном приходском храме, отстоял всенощное бдение, я понял, что это мое, что я должен быть здесь. Так же, когда после первого курса института первый раз попал в Лавру на послушание (один знакомый пригласил там помочь): я поработал, побывал на братской трапезе, увидел, как братия вместе молятся, слушают жития, и понял, что мне это нравится и я хочу быть здесь. Думаю, если бы спросить апостолов на Фаворе: а почему им добро… зде быти (см. Мф. 17:4) — что бы они сказали? Они ни об этом, ни о себе не думали — им просто было хорошо. Так и я не могу сказать, что меня привело в монастырь: мне там хорошо, и до сих пор хорошо. Я уже тридцать лет радуюсь и благодарю Господа. 

Беседовала Екатерина Орлова


Опубликовано:

← Публикации


Позвонить