Блаженство изгнанных правды ради
Назначение митрополита Владимира в Киев было скорее изгнанием, чем просто переводом на новую кафедру — не пришелся «ко двору». Впрочем, много ли требуется, чтобы заслужить немилость, особенно перед людьми, наделенными властью. «Делай свое дело, говори правду, не подхалимствуй, — и этого вполне достаточно». Да и сам митрополит, едва лишь узнав о своем назначении в Петроград, словно предрекал: «Я человек не этикетный, могу не прийтись там “ко двору” — там разные течения, а я не смогу следовать за ними, у меня нет характера приспособляемости».
В самом деле, опасных течений вокруг царского двора было хоть отбавляй. Чего только стоил Гришка Распутин — сибирский странник, бросавшийся то в подвиг, то в распутство, ставший, благодаря доверию царской семьи, настолько влиятельным, что чиновники и даже архиереи добивались его расположения. «Он смещал министров, тасовал придворных, как колоду карт. Его немилости страшились пуще, чем царского гнева».
Мириться или даже просто закрывать глаза на эту вопиющую наглость митрополит Владимир не стал. Летом 1915 года он добился аудиенции у императора Николая II и прямо высказался против вмешательства в церковные дела посторонних лиц, в частности Распутина.
«Да, это был живой пример нашим владыкам, — восхищался поступком митрополита архиепископ Антоний (Храповицкий), — в то время как другие совершенно изолгались и постоянно изменяли своим убеждениям, митрополит Владимир не боялся говорить “правду царям”». И это в свои 67 лет, когда у всех только и забот, как о спокойном течении жизни. К слову, уйти на покой владыке Владимиру тогда очень даже советовали. «По человеческим соображениям, я с вами согласен, пора и честь знать, — отвечал митрополит, — А по Божьему — как? Удобно ли испытывать и предупреждать волю Божию? А долг, который мы клятвенно обещались исполнять? Скажут, что ушел из-за оскорбленного самолюбия. Нет, видно такова воля Божия. А умереть все равно, где».
Военный надлом
Киев резко отличался от северной столицы, которая все время куда‑то спешила. Он был «тихой заводью… Киевляне — тихие, медленные и без всякой американизации». Разве что война внесла в жизнь города свои коррективы. «Нефти и керосина не хватало. Электрические станции работали с перебоями… Цены на все выросли в 2–3 раза… Очереди за хлебом, мясом, сахаром… Старый, красивый и чистый город нельзя было узнать: засоренные мусором улицы, тусклое освещение, особенно на окраинах… Лазареты были переполнены ранеными. Солдаты были раздражены большими потерями на фронте и дезорганизацией жизни, и недостатком продуктов в тылу».
Эта солдатская боль во многом волновала и митрополита Владимира. В середине января он выезжает в действующую армию «для преподания своего благословения». Вместе с тем, он посещает киевский и лаврский лазареты. Обходит там «все палаты и всех раненых и больных. Каждого воина он с отеческою любовью и вниманием расспрашивал о семейном положении, о полученных в боях ранах, об отношении к тяготам войны и о душевном настроении; всех ласково утешал и всем раздал в благословение св. Евангелие». Ему хотелось ободрить и поддержать солдат, внести в их сердца хоть немного радости. Ведь даже по лицам военных было заметно, что их прежняя устойчивость пошатнулась. Кротость, молчаливая готовность к подвигу угасли.
Неудачи на фронте с потерей западных губерний только усугубили положение войск. «В 1915–1916 гг. из армии дезертировали около 2 млн. человек». Они были готовы к любому бунту, лишь бы их не гнали в окопы. Недовольство военных передавалось рабочим. Начались забастовки на оборонных заводах. И чем дальше, тем дела становились все мрачнее и мрачнее. Особенно в северной столице, где в феврале 1917 года войска и вовсе перешли на сторону революции.
Ритм нового времени
Новость, что старая власть свергнута и что взамен ей образовано Временное правительство, была встречена «многомиллионным вздохом облегчения». Все ужасно радовались. В воздухе царила уверенность, что с вступлением на путь демократического обновления страна скоро «начнет созидать новую счастливую будущность». Даже в Синоде к перевороту отнеслись достаточно спокойно, так что уже на третий день после отречения императора издали постановление: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни».
Демократизация и вправду стала новой для государства чертой. «Не читаться, не слышать аплодисментов — всякому казалось все равно что не жить. И всякий рвался в самую гущу этого волнения, которое так легко овладело человечеством». «Киев, да и все города империи, превратился в площадку для митингов. Митинг был сплошным. Он начинался с раннего утра и продолжался до поздней ночи. В нем принимали участие все желающие. Местом митинга были городские сады и парки, бульвары и площади. Солдаты прекратили строевые и учебные занятия и захватили сады. Ораторы один за другим поднимались на трибуну — это обычно была скамейка, стол, подножие памятника. Каждый хотел сказать свое слово… Тех, кто призывал продолжать войну, встречали криками “долой” и сгоняли с трибуны». На улицах — шествия, «Марсельеза», красные банты, красные флаги. Священники, чиновники — все в бантах. Всюду спешно созываются епархиальные съезды, обсуждаются недочеты церковной жизни, принимаются всевозможные требования и пожелания.
Общество буквально изменялось на глазах. Вместе с призывом поэта «оставить любопытство толпе и быть заодно с гением», в небытие стали уходить и культура скромности, и чувство иерархичности, и способность разглядеть подделку. «Истина» теперь была за теми, кто всех громче умел кричать. Никого больше не заботило сохранение того «аромата, который вносится в цивилизацию всегда индивидуальными усилиями исключительных людей, и без которого жизнь была бы тягостна или, по крайней мере, безуютна, жестка».
А ведь именно жесткость стала характерной чертой нового времени. И если март-апрель 1917 года можно было еще назвать «медовыми месяцами» революции, то дальше, что «началось и продолжалось в течение четырех лет, никакому описанию не поддается… По счету киевлян было 18 переворотов… и гремело, и клокотало, и полыхало пламенем не только в самом Киеве, но и в его пригородах». «В деревнях грабежи и разбой, в уездах погромы помещичьих усадеб и убийства помещиков. Случалось, что на праздник деревня отправлялась в церковь, а после обедни всем миром грабила соседние усадьбы… Особенно неистовствовали в прифронтовой полосе. Тут была просто вакханалия. И немудрено! Все вооружены, все на войне привыкли к тому, что человеческая жизнь ничего не стоит». «Пьянство и грабеж переплелись в неразрывный клубок. Вот это и было подлинное “творчество” народных масс — инициатива снизу».
В положении надвигающейся на страну катастрофы, особенно летом, когда на улицах Петрограда начались расстрелы демонстраций, а следом за ними бунты, Священный Синод выпустил послание к чадам Церкви и гражданам России «о чрезвычайных обстоятельствах переживаемого времени»: «…Пробил час общественной свободы Руси… И расцветала надежда на то, что Русь, сбросив с себя сковывавшие ее политические цепи, обратит всю мощь свою на освобождение свое от немецкого ига, и весь разум свой — на мирное внутреннее развитие и устроение государства и общего народного блага. Однако, к глубокой скорби страны, не долго было суждено исстрадавшейся Родине жить этой надеждой. Вслед за свободой к нам проник новый злой враг и посеял на Руси плевелы… Хищения, грабежи, разбои, насилия и обострившаяся партийная политическая борьба стали достоянием нашей новой жизни и поселили в народе озлобление и рознь, повлекшие за собой внутреннюю братоубийственную войну, неоднократное кровопролитие. И в результате, вместо свободы — новое взаимное угнетение, вместо братства — охлаждение любви, упадок добрых, мирных, братских общественных отношений. Страна пошла по пути гибели, а в будущем ее ждет та страшная бездна, которая заполнена для всех нас ужасающим отчаянием, если только не прекратится “смятение и попрание и замешательство от Господа Бога”(Ис. 22:5)».
На грани раскола
Между тем, в киевском комитете духовенства и мирян сторонники отделения ни о каком братстве и слышать не хотели. Объятые мещанской радостью от возможности дорваться до решения главных церковных вопросов, они крайне враждебно высказывались и против Синода, и против Киевского митрополита. Не помогли ни синодальные уступки в языковом вопросе, ни мольбы и увещания самого митрополита: «Пастыри и пасомые! Всей полнотой архипастырской любви своей молю вас, поддерживайте всеми мерами единение между собою и со всей Православной Русской Церковью — в этом счастье, величие и сила всего русского народа как в прошлом, так и в будущем. В настоящее же время, это единение особенно необходимо для успешной борьбы с нашими врагами — внутренними и внешними… Молю вас, помнить, что если вы призываетесь к активному участию в церковном епархиальном управлении, то этим самым возлагается на вас великая ответственность пред всей Киевской Церковью. Отнеситесь же к таким великим своим обязанностям как должно, внимательно, усердно, терпеливо и, главное, имея в сердце своем дух Христов, и да не будет между вами разделений и вражды.
К тому же, — продолжал увещевание митрополит Владимир, — в настоящее время, увеличивается все больше и больше число людей, совершенно не понимающих ни высоты христианской религии, ни духа ее.., считающих высшим достоинством быть либеральными в отношении вопросов веры и нравственности. Многие находят особенную заслугу в том, чтобы вселить в души русских людей такое либеральное отношение… [Однако] не нужно забывать, что христианская вера не есть человеческое измышление, а божественные глаголы, и не может она изменяться сообразно с человеческими понятиями, и если человеческие убеждения стоят в противоречии с божественными истинами, то разумно ли придавать какое‑либо значение этим убеждениям, считать их правильными и руководствоваться ими в жизни? Мы, конечно, должны терпеть и не согласных с нами и даже явно заблуждающихся, относиться к ним снисходительно, но от заблуждений их должны отвращаться и с заблуждениями бороться и доказывать их несостоятельность. Это должны считать своим долгом и пастыри христианской Церкви, и истинные последователи Христова учения…
К общему бедствию по всей земле русской, присоединяется еще наше местное, увеличивающее немало душевную скорбь. Я говорю о том настроении, которое появилось в южной России и грозит нарушением церковного мира и единства. Для нас страшно даже слышать, когда говорят об отделении южнорусской церкви от единой Православной Российской Церкви. После столь продолжительной совместной жизни имеют ли для себя какие‑либо разумные основания эти стремления? Откуда они? Не из Киева ли шли проповедники православия по всей России? Среди угодников Киево-Печерской Лавры разве мы не видим пришедших сюда из различных мест Святой Руси? Разве православные южной России не трудились по всем местам России как деятели церковные, ученые и на различных других поприщах, и наоборот, православные севера России не подвизались ли также на всех поприщах в южной России? Не совместно ли те и другие созидали единую великую Православную Российскую Церковь? Разве православные южной России могут упрекнуть православных северной России, что последние в чем‑либо отступили от веры или исказили учение веры и нравственности? Ни в каком случае… К чему же стремление к отделению? К чему оно приведет? Конечно, только порадует внутренних и внешних врагов. Любовь к своему родному краю не должна в нас заглушать и побеждать любви к единой Православной Русской Церкви».
После неоднократных попыток достучаться или хотя бы смягчить агрессивный тон оппонентов, которым только и нужен был что повод для раздора, владыка был настолько потрясен и пришел в такое расстройство, что почувствовал себя нездоровым и едва живым вернулся в Лавру. В ближайшие дни ему предстояло открывать Всероссийский церковный Собор в Москве.
Поместный Собор
Открытие Поместного Собора было, пожалуй, самым важным событием религиозной жизни эпохи Временного правительства. Необходимость его созыва назрела уже давно, и далекая революция 1905 года, можно сказать, стала его прологом. Тогда, после реформ государственного устройства, в Синоде нашли нужным узнать, какие преобразования, по мнению правящих архиереев, необходимы в церковной жизни. На запрос откликнулись достаточно многие. Были получены целые трактаты различных предложений и, в течение последующих двух лет, Предсоборное присутствие усердно работало над всем этим материалом, составив, в конечном итоге, четыре тома меморандумов. Однако дальше дело так и не продвинулось — в правительстве нашлись весьма влиятельные тому противники. Теперь же, когда Синод принял «Положение о созыве Собора», этот ценнейший материал был взят за основу.
Собор открылся 28 августа. Вокруг Успенского собора в Кремле собрались «несметные толпы народу… Крестные ходы от всех соборов, монастырей и церквей Москвы… Лес хоругвей… Митрополит Владимир с амвона огласил грамоту Святейшего Синода об открытии Собора и предложил членам Собора произнести Символ Веры… В течение всего дня во всех храмах непрерывно звонили колокола».
На третий день начались деловые заседания. Были созданы комиссии: административная, епархиальная, приходская, учебная, богослужебная, экономическая и т. д. (митрополит Владимир возглавил церковно-дисциплинарный комитет). Попутно обсуждались различные вопросы: о восстановлении патриаршества, об отношениях с государством, о литургическом языке, о системе образования… Особенно жаркие и интересные дебаты возникли в отделе по вопросу перевода богослужения. «Профессор Кудрявцев высказал мысли, которые разделяли многие. “Я ничего не имею против перевода, — сказал он, — но кто будет переводить? Богослужение — священная поэзия. Если Шекспира переводить трудно, потому что надо, чтобы переводчик был на высоте поэзии, которую он переводит, то для богослужения нужен не только поэт, но и святой поэт. Мы имеем переводы некоторых отрывков из св. Иоанна Дамаскина, сделанные Алексеем Толстым, но и это лишь приближение к настоящему…” Вопрос о переводе богослужения был отвергнут. Украинцы негодовали. Они стояли за перевод независимо от соображений эстетики». Понятное дело — в Киеве с начала мая уже шла подготовка к изданию Священного Писания на украинском языке.
В ноябре работу Собора пришлось приостановить. Вся Москва была охвачена гражданской войной. Жаркая стрельба, трескотня пулеметов, канонада из пушек, штурм Кремля. «На заседании Собора решено было послать делегацию из епископов, священников и мирян в революционный штаб. Большевики делегацию не приняли, впустили одного митрополита Платона. В ответ на его мольбы — прекратить кровопролитие — комиссар закричал: “Поздно! Скажите юнкерам, чтобы они сдавались…” Митрополит Платон встал на колени… Но большевики были неумолимы. Попытка Собора вмешаться в междоусобную брань оказалась безуспешной». Впрочем, для подавляющего большинства членов Собора захват власти большевиками казался своеобразной исторической случайностью. Никто не предполагал, что большевистский режим — надолго.
Вскоре работу Собора продолжили и «после двух месяцев речей “за” и “против” патриаршество было восстановлено подавляющим большинством». 18 ноября в храме Христа Спасителя состоялось его избрание. «На аналой перед иконой Владимирской Божией Матери был поставлен ларец с тремя записками, на которых были начертаны имена кандидатов, [набравших большинство голосов в предыдущих турах голосования]. Кого из трех иерархов избрать Патриархом? В этом решающем голосовании имели право участвовать одни епископы. Но они решили от своего права отказаться и положиться на Господа, т. е. постановили избрать Патриарха посредством жребия… Храм, вмещавший до 12000 молящихся, был переполнен. Все с трепетом ждали, кого Господь назовет… По окончании молебна митрополит Владимир подошел к аналою, взял ларец, благословил им народ, разорвал шнур, которым ларец был перевязан, — и снял печати. Из алтаря вышел глубокий старец — иеросхимонах Алексий, затворник Зосимовой Пустыни. Он трижды перекрестился и, не глядя, вынул из ларца записку. Митрополит Владимир внятно прочел: “Тихон, митрополит Московский”. Словно электрическая искра пробежала по молящимся… Раздался возглас митрополита: “Аксиос!”, который потонул в единодушном “Аксиос!.. Аксиос!..” духовенства и народа. Хор вместе с молящимися запел “Тебе Бога хвалим”… Ликование охватило всех. У многих на глазах были слезы. Чувствовалось, что избрание Патриарха для всех радость, что теперь у всех есть заступник, предстатель, отец… Всем хотелось верить, что с Патриархом раздоры как‑то изживутся».
Во время интронизации митрополит Владимир напутствовал избранника словами: «Сколько прозорливости требуется от церковного вождя! А какие большие силы духовных разбойников: атеистов, материалистов, социалистов и т. п., стоят на пути Святой Церкви Христовой! Сколько, следовательно, предусмотрительности требуется от церковного кормчего. Да и на самом корабле церковном есть ведь и такие корабельщики, которые вступают в заговор с противниками Церкви Христовой. И в мирное время трудно управлять церковным кораблем, а в наше время… это — страшное для Церкви время! Положение ее ужасно… Но да не смущается сердце твое, Святейший Патриарх. Не ужасайся этих врагов Святой Божией Церкви. Ведь ты не один и не беспомощен. С тобою Тот, Кто указал тебе быть Патриархом, с тобою Заступница наша Матерь Божия, с тобою святые митрополиты Московские и всея России».
Вообще, митрополит Тихон был очень живым человеком и не был похож на типового архиерея. Примечательный отзыв о нем оставил один галицкий священник: «приход посетил преосвященный Тихон — первый раз в архиерее вижу человека». Бывший третьим среди избранных людьми, он оказался первым среди избранных Богом. И не просто первым патриархом, но святым патриархом. Впрочем, во всей этой истории если и удивляться, то лишь тому, почему избрание по жребию до сих пор так и не стало прочной церковной традицией.
