Насколько верны рукописи
С начала проповеди Иисуса прошло так много времени, что сомнение в точности дошедших до нас Его слов может показаться вполне естественным. Впрочем, основания для такого взгляда далеки от объективности, да и сам вопрос недоверия к Священному тексту совсем не новый. Остро ощущаться он стал еще в конце XV века. Тогда Европа переживала очередной культурный поворот. На фоне возрождения интереса к античности были обнаружены поддельные тексты — местами древнегреческие рукописи не совпадали, что, собственно, и положило тень сомнения на все древние тексты, в том числе и на Евангельские книги.
Поднявшаяся следом волна протестантизма еще больше усугубила положение. Многим показалось, что такое огромное количество трудов учителей и отцов Церкви только усложняет понимание божественного Слова. В итоге, с провозглашением принципа Sola Scriptura — «только Писание», было потеряно доверие также и к многовековому церковному опыту (Преданию), который, к слову сказать, во многом был направлен на то, чтобы Евангелие оставалось «глаголом вечной жизни» (Ин. 6: 68), а не домыслом человеческого воображения.
Удивительно, но не безрассудно утверждение: те, кто упускает с виду Предание, следом теряет и само Писание. Собственно, в Европе отчасти все так и произошло. С началом эпохи Просвещения здесь стали предприниматься попытки очистить христианство от чудес, поставить его на рационалистическую основу и, вместе с тем, изгладить из Евангелия все, что представляется необычным и сверхъестественным.
Однако, сколько бы не появлялось новых «евангельских» сказаний, они так и не смогли подменить собою или хоть в чем-то откорректировать тот Евангельский текст, который бережно хранится Церковью. Точность этого текста впечатляет. С полной уверенностью можно сказать, что он нисколько не изменился, как минимум, с середины V века. Убедиться в этом достаточно легко. Дело в том, что в V веке христианский мир был разломлен трещинами церковных расколов. Ряд национальных христианских общин (армяне, копты, эфиопы, сирийцы) прекратили всякие отношения и с православным Константинополем, и с тогда еще православным Римом. С тех пор каждая из Церквей пошла своим независимым путем, и потому правки Священного текста одних, если бы они таковы были, никак бы не отразились у остальных. Тем не менее, Евангелие у нас одно. Нет такого фрагмента, который бы отсутствовал у латинян, но был бы у коптов, равно как и нет такого текста у сирийцев, который бы отсутствовал у славян.
Таким образом, можно быть совершенно уверенным, что, начиная как минимум с эпохи Средневековья, текст Евангелия нисколько не изменился. Более того, точно таким же мы находим его в Синайском и Ватиканском кодексах, которые датируются уже IV веком.
Дальше этого периода историческая наука о полном своде новозаветных книг сказать ничего не может. Безусловно, были найдены рукописи отдельных книг, относящиеся к III веку или фрагменты текстов, датированных значительно ранними периодами. Однако это не весь Евангельский текст, а значит очередной повод для скептиков.
Но даже, если представить, что все рукописи верны и в точности соответствуют оригиналу, остается еще одни коварный вопрос: а насколько достоверно в Евангелиях воспроизведены поучения Иисуса Христа? Не окажется ли прав в своей жалобе на Матвея, пытающийся выдать себя за Спасителя, булгаковский Иешуа: «ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил».
Конечно, если бы Иисус был только человеком, тогда достоверность Его слов была бы такой же сомнительной, как и у Сократа, который, к слову сказать, также не оставил после себя ни одной строчки. Но в этом и заключается вся разница — чтобы услышать Бога, Его не обязательно искать где-то в истории — в любой момент, где бы мы не были, Он доступен чрез созерцание. В этом нас убеждает опыт апостола Павла. В отличии от остальных апостолов он не видел Христа своими очами, не рассматривал и не осязал Его. И, тем не менее, его свидетельство, например, рассказ о Тайной Вечере (1 Кор. 11:23–25), почти дословно совпадает с тем, что мы читаем о Тайной Вечере в Евангельских книгах. При этом, Павел в своих посланиях неустанно подчеркивает, что его проповедь и свидетельство независимы от свидетельства прочих апостолов и что он проповедует не то, что услышал от них, а то, что узнал сам — напрямую от Господа (Деян. 26:15–16).
Такова красота Божественной истины — ей не страшны ни длительное течение времени, ни человеческие заблуждения.
Сложности перевода
Переводы на другой язык шедевров мировой литературы занимают порою десятилетия. Да и то не всегда они бывают удачными. Сложности добавляет то, что каждая языковая группа имеет свои синтаксические особенности, не говоря уже о мелодии. Однако перевод Евангельских рукописей –задача куда затруднительней. Священные тексты принадлежат не только к другой языковой структуре или другой эпохе, существенную проблему составляет и то, что далеко не каждый язык вмещает в себя широкую палитру богословской терминологии. Поэтому вполне закономерно, что в переводе Евангелия порою встречается человеческий элемент с его ограниченностью, склонностью к ошибкам и анахронизмам. Святитель Николай Японский, бывало, доходил до гнева, так выводили его неудачные переводы или упрощения некоторых Евангельских мест: «какое разочарование! И как я озлился! <…> Ни стыда у людей, ни страха Божия! Слово Божие у них — точно мелочь для игры: перебрасывают фразы и слова, удлиняют, укорачивают, украшают, безобразят, — просто не знаешь, что и думать о таких людях и таких переводах».
О тяжести переводческого труда японский святитель знал не понаслышке. Воспоминания об этом сложном периоде ежедневных «с половины 8‑го до 12 и вечером с 6 до 9» заседаний коллегии остались на страницах его дневниковых записей. «В отчаяние приводит трудность перевода, —жаловался владыка, — за утро и вечер и десяток первых стихов не исправили, а третий раз исправляем; всякий раз добьешься того, что выйдет отлично, понятно, но вновь принялись, глядь — и сами не можем понять, о чем у нас учит апостол. Хорош перевод, коли сами переводчики в толк не возьмут, что написано! <.„> Первая глава до того неодолима, что я впал в отчаяние — вся энергия пропала, рука опустилась, и я бросил на сегодня переводить. Боже, дай разумение и терпение!». И так всего несколько стихов превращались в многонедельное мучение: вынашивание, раздумье, беременность, роды… «Перед нами были: 3 греческих текста, 2 латинских, славянский, русский, английский, французский, немецкий, 3 китайских, японский, толкования на русском и английском; все лексиконы; и каждый день почти каждый час приходилось копаться во всем этом, — словом, добросовестность не нарушена, и при всем том перевод плох, хотя, конечно, лучше китайских и японского». А после этого больше года еще займет исправление перевода, пока дело не дойдет до печати.
В поисках более точных ответов
Во времена Иисуса Христа в Палестине сосуществовали два родственных языка — иврит и арамейский, при чем последний имел несколько диалектов, включая галилейский и самарийский. К тому же, как межнациональный язык Римской империи, широко использовался греческий. В какой степени Иисус владел этими языками мы можем только догадываться, но несомненно, для того, чтобы точнее передать «техническую ткань» оригинального Евангельского текста, необходимо более глубокое знание особенностей всех этих языков, в частности, тех оборотов речи, которые имеют иное от буквального смысла значение (идиомы).
Приведем лишь несколько примеров, как с помощью знания таких особенностей можно добиться большей точности в понимании Священного текста.
Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно (Мф. 6:22–23)
Сложно догадаться, о чем идет речь, если не знать, что в иудаизме «иметь добрый глаз» означает «быть щедрым, великодушным», а «иметь злой глаз», наоборот — быть скупым. К тому же, слово «тело» на иврите помимо буквального имеет значение человека и всей области его жизни.
Вот, как велика сама по себе щедрость — она украшает всего человека, и, наоборот, скупость омрачает все лучшие из его качеств. Верность такого прочтения подтверждается контекстом: жадность и беспокойство о деньгах обсуждаются в предыдущем и последующем стихах. «Не собирайте себе сокровищ на земле» (Мф. 6: 19) и «Не можете служить Богу и маммоне [богатству] (Мф. 6:24).
Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну (Мф. 5:29–30)
О том, что и здесь речь идет о жадности догадался бы каждый из живущих в арабском регионе. К слову сказать, здесь до сих пор используются эти идиомы: под «соблазном правой руки» понимается воровство, под «соблазном правого глаза» — зависть, а «отсечь и бросить от себя» означает остановить. Так что, следует хорошенько задуматься перед тем, как воровать или завидовать: не лучше ли остаться без желаемого, чем обрести вечное страдание?
Впрочем, среди наставлений Иисуса, как ни странно, есть и указание на нечто, что красть не то, чтобы запрещено, но наоборот поощряется. Итак
От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11:12)
В данном случае «восхищают» — это не совсем удачный перевод слова αρπαζω, означающего «похищение, расхищение». Именно в таком значении это слово мы встречаем в Евангелии от Иоанна «А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает (αρπαζω) овец, и разгоняет их». (Ин. 10:12). Таким образом, получается, что без приложения особых усилий Царствия Божьего не похитишь. Святитель Иоанн Златоуст более выразителен в толковании этого отрывка: «Зачем похищаешь у бедного, который жалуется? Похищай у Христа, который хвалит. Видишь ли безумие и неистовство? Ты похищаешь у бедного, который имеет немногое? Христос говорит: “у Меня похищай, и Я буду благодарить тебя за похищение; царство Мое похищай и бери силою”. Если бы ты захотел похитить царство земное, или — лучше — если бы захотел даже подумать о том, ты был бы наказан; а Царства Небесного если не похитишь, то будешь наказан».
Одним словом, жаждущим земного обогащения не позавидуешь. Мало того, что они обрекают себя на посмертное страдание, так еще при жизни их уже называют мертвецами.
Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов (Мф. 8:21–22)
Эти слова не стоит понимать в том смысле, что отец просящего уже умер. В противном случае, сыну по еврейской традиции пришлось бы справлять (совершать) «шиву», то есть, в течение семи дней сидя оплакивать умершего родителя. Поэтому, фраза «пойти похоронить отца» означает вернуться домой и спокойно дожить с отцом до его смерти, таким образом заполучить себе наследство и уже затем стать учеником Иисуса. Такова логика духовно умершего человека. Выбравшим путь следования за Иисусом открывается нечто более таинственное– передвижение гор.
Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас (Мф. 17:20)
Пожалуй, и здесь буквальный перевод несколько упрощает значение евангельских слов. Ведь слово ορος, выступая здесь как «гора», также имеет значение границы, предела, рамки. И это не удивительно, ведь в древности часто горы определяли границы поселений. Собственно, в таком значении мы несколько ранее встречаемся с этим словом у того же евангелиста Матфея, когда гадаринцы выйдя навстречу Иисусу «просили, чтобы Он отошел от пределов (ορος) их» (Мф. 8:34). А вот раздвигать границы, например, раздвинуть горизонты познания, для нас уже знакомое выражение. Так что, речь здесь скорее идет о победе над человеческой ограниченностью, выходе за пределы естества, обожении, когда мы становимся телом Христовым (1Кор. 12:27), тем самым наполняясь Его жизнью, Его святостью, Его любовью.
Напоследок рассмотрим еще один евангельский эпизод, где как раз и можно увидеть различие между любовью просто человеческой и любовью божественной. Правда, для этого, опять-таки, нужно воспользоваться греческим оригиналом.
Когда же они обедали, Иисус говорит Симону Петру: Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси агнцев Моих. Еще говорит ему в другой раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих. Говорит ему в третий раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр опечалился, что в третий раз спросил его: любишь ли Меня? и сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих (Ин. 21:15–17)
Привычное нам слово любовь в греческом языке имеет несколько оттенков, два из которых –αγαπη и φιλη — мы встречаем в оригинале этого отрывка. Αγαπη — это любовь совершенная, жертвенная любовь, подобная любви Бога к Своим творениям. Φιλη же — это дружеская любовь, любовь между друзьями или братьями. Иисус дважды спрашивает Петра о совершенной к Себе любви (αγαπη) и дважды апостол отвечает, подразумевая любовь дружественную, мол, «да, Господи! Ты знаешь, что я Твой друг». Однако в третий раз Иисус спрашивает не о совершенной, а о человеческой любви (φιλεῖς με?), тем самым как бы поддавая сомнению также и дружескую к Себе преданность, чем, собственно, и повергает в печаль апостола.
***
Бог не умолк. Скорее мы разучились Его слышать. Отчасти из-за нежелания, отчасти потому, что не всегда остро ощущаем разницу между Евангелием и просто шедевром мировой литературы. А разница эта существенная. И здесь как раз уместно вспомнить слова протоиерея Алексея Уминского, что «сотворенное человеком — книга, художественное полотно или музыка не может быть самим автором, самим творцом. А вот Евангелие оставлено нам Господом как чудо пребывания Бога в Слове». И как же важно этот живой оттенок Евангелия сохранить, чтобы с одной стороны избежать соблазна превратить Писание в очередного идола, которым себя постоянно оправдываешь, с другой — на его основании хоть в какой-то мере, подобно апостолу Павлу, добиваться открытия своего, конкретно для нас звучащего, божественного призыва
Иеродиакон Лонгин (Задорожний)
