— Матушка, когда-то мы с увлечением читали статьи Анны Воспянской на страницах журнала «Отрок», а теперь Вы уже не Анна, а игумения Арсения, настоятельница женского монастыря. И видно, что Вы на своем месте, крепко любите свою обитель и все, что с ней связано. Впрочем, далеко не все люди ощущают, что живут той жизнью, которой хотелось бы. Можете поделиться секретом, как понять, где твой путь, и как отважиться неуклонно следовать ему?
— На самом деле я совсем не чувствую себя на своем месте, то есть на игуменском. Но монашество — настоящая милость Божия, и это действительно именно тот путь, о котором я долго мечтала. А об игуменстве, думаю, вообще мало кто может сказать, что «это мое».
— Вы как-то рассказывали, что найти эту дорогу в жизни вам помогла одна судьбоносная встреча в купе поезда…
— Этой встрече предшествовал свой путь. Когда я только начинала ходить в храм, то подошла к вопросу академически и первым делом начала искать «базовую литературу» по предмету. Сразу стала читать святых отцов. И узнала, что человеку обязательно нужен духовник.
Почему-то в Москве, где я тогда жила, духовник никак не находился. Вокруг было много прекрасных священников, никто меня не отгонял, все были приветливы и внимательны. Я даже спрашивала некоторых батюшек, не согласятся ли они стать моим духовным отцом, и ни один не отказывался. Но, при всём уважении, ни к кому я не могла прилепиться, что называется, живым сердцем.
И вот, поезд «Москва — Киев». У меня билет, до сих пор помню, в первом купе. А в это купе проводники безо всяких билетов посадили каких-то двух своих знакомых. И уговаривают меня перейти на другое место — мол, «там еще едет священник, зачем вам это?». А я-то как раз со священником ехать и мечтала! За 20 лет поездок из Москвы в Киев и обратно не то, что в одном купе или вагоне, во всем поезде ни разу ни одного священника не встретила…
Это было как раз во время Успенского поста, и я взяла с собой книгу «Земная жизнь Пресвятой Богородицы», чтобы читать в дороге. Когда увидела священника, тем более монаха, книжечку эту под подушку я, конечно, спрятала — чтобы не выглядело, будто вынула ее напоказ.
«Подсаженные» к нам попутчики стали задавать монаху всякие вопросы, и тот с абсолютной выдержкой и полной заинтересованностью им отвечал. Я, замерев, сидела напротив и была ему пассивной группой поддержки. Помню, меня поразило, сколько всего он знает и как свободно отвечает на их провокационные выпады.
Монах вез книги, которые Московская духовная академия передала в библиотеку Киевской духовной академии. На дворе — 1999 год, и такого изобилия духовной литературы, как сейчас, не было. Не знаю, богослужебные то были издания или какие-либо другие, но перевозили их в коробках из-под бананов. Ночью заходит таможенник и спрашивает: «Что в коробках?». И монах со спокойной уверенностью человека, который даже представить не может, что кто-то усомнится в его словах, рассказывает об академическом подарке.
И вот это его непоказное спокойствие произвело на меня неизгладимое впечатление! То была абсолютная, совершенная уверенность человека, пребывающего в правде жизни, проникнутого истинностью, подлинностью всего, чем он привык жить. Таможенник, было, потянулся проверить коробки, но опустил руку и вышел.
На фоне мирского уклада, в котором я жила, и бизнеса, которым на тот момент занималась, мне в этой, казалось бы, обыденной ситуации приоткрылось совершенно другое измерение жизни. Мирская привычка лукавить и привирать заставляет человека говорить много убеждающих слов, пытаться что-то доказать, оправдаться. У владыки Ионы этого совершенно не было. Напротив, все по Евангелию: «да — да, нет — нет».
— Так значит, монах, с которым Вы тогда ехали в купе, был никто иной, как отец Иона, наместник Троицкого Ионинского монастыря?
— Да, ныне архиепископ Иона. И, думаю, просто так, из вежливости, он тогда пригласил меня в Ионинский.
Но попала я в монастырь все равно чудом. Потому что еще долго упорствовала и продолжала ездить в Воскресенскую «афганскую» церковь, которая рядом с Лаврой. И вот «во едину от суббот» стою на остановке, а автобуса все нет и нет. В это время подъезжает троллейбус №14: конечная остановка «Ботанический сад». Дай, думаю, тогда поеду на всенощную в Ионинский.
Приехала на службу и не могу выразить словами, что со мной там произошло… До этого же ходила в прекрасные московские храмы и монастыри: храм Николы в Клённиках, Данилов монастырь, Сретенский, но когда зашла в Ионинский, со мной случилось какое-то прекрасное помрачение, настоящий отрыв от реальности.
Заканчивалась лития, как раз шло освящение хлебов. В центре храма — священники, по двум сторонам — люди. И я, словно инопланетянин какой-то, иду, оглядываюсь по сторонам. Причем в то время в храме было отнюдь не теперешнее великолепие, но я пережила необъяснимое потрясение.
Помню, спросила, как найти отца Иону, и мне сказали, что он читает канон. То, что владыка меня узнал и обрадовался (тогда я еще не знала, что он всем прихожанам радуется), было для меня очень важным, даже в чем-то обязывающим оправдать эту радость.
Конечно, я не ожидала найти в его лице духовника. Владыка тогда был очень юным, худеньким мальчиком и совершенно не производил впечатления старца или умудренного духовного отца. А я взрослая, такая успешная, уверенная в себе, с жизненным опытом. Эх…
Так что о владыке я сначала подумала, что вот будет у меня еще один знакомый батюшка — хороший, знающий. Договорились, что просто приеду к нему на беседу. Но весь тот разговор я неожиданно для себя прорыдала в три ручья. Мой огромный носовой платок промок насквозь от слез, а владыка смотрел и недоумевал: «Да что ж вы так плачете?». После этого разговора я попросила его стать моим духовником и с тех пор всей душой к нему «прилепилась».
До сих пор для меня огромная загадка, тайна — как это происходит. Ведь я ничего не знала о преподобном Ионе Киевском: кто мог умолить его за меня? Так, что совершенно не подозревающее о нем в далеком городе насекомое он таким вот путем привел к себе. И не только меня! Сестер наших… Изумительная тайна Божия. Может быть, это святые там, на небе, разговаривают между собой: «Ну ладно, хоть она и потерянный человек, я возьмусь за нее». Совершенно без шуток это говорю, потому что иначе не могу представить, как оказалась около преподобного Ионы.
И встреча с духовником — тайна великая. Почему именно очень молодой тогда еще отец Иона стал важнейшим в моей жизни человеком, а не кто-то из маститых московских священников? Тоже необъяснимая милость ко мне преподобного.
— Ваши родители ведь не были верующими?
— Они не были и атеистами. Их путь к Богу начался с подлинного мученичества — с появления в семье неофита, то есть меня. Потому что я решительно и упорно всю семью буквально силой загоняла в церковь. Вначале, видимо, чтобы унять мое «сумасшествие», да и от оторопи они не возражали. Но поскольку люди они были очень сердечные, потом уже и без моего нажима с радостью ходили в храм, причащались. А после папиной смерти мама стала монахиней.
— Но все-таки как московская бизнесвумен стала монахиней, к тому же еще и в сельском монастыре?!
— Думаю, Господь согласно Своему неложному слову: «не вы Меня избрали, а Я вас избрал» (Ин. 15:16), Сам каким-то образом касается сердца каждого человека. Лично мне помогли скорби. Тогда был трудный период: у мамы случился тяжелейший инфаркт с клинической смертью, у сестры подозревали онкологию. И все это одновременно. Мне невыносимо было думать, что лишусь двух любимых людей.
Я даже не знала, как молиться. Один раз правильно перекрещусь, другой раз неправильно — к ужасу московских церковных старушек, которые сразу ко мне кидались, а я, чтобы избежать замечаний, выбегала из храма. Но тогда я рыдала у икон и ни на кого не обращала внимания, умоляла Господа помиловать моих родных. И, видимо, Его Промысл такой был (и это очень поддержало меня на пути воцерковления), что мама вышла живой из больницы, и у сестры диагноз не подтвердился. А когда у меня появились мысли о монашестве, пусть сначала просто прекраснодушные мечты, Господь стал Сам выстраивать мой путь в монастырь.
— Вы сказали, что мечтали о монашестве. Но как пришло понимание, что это именно Ваше?
— Не могу объяснить. Крестилась я уже в сознательном возрасте, но молилась с детства, своими словами, конечно. Лет в 14 увидела в журнале небольшую заметку о Пюхтице с черно-белой фотографией: монахини в белых апостольниках грабельками загребают сено. Меня вдруг пронзила мысль, что и я хочу быть там с ними. Уже гораздо позже я мечтала об открытии Марфо-Мариинской обители, чтобы быть там. Моему воцерковлению очень способствовала преподобномученица Елисавета, которая тогда как раз была прославлена. И очень хотелось быть в ее монастыре.
Не то чтобы я понимала, что это мое, просто меня не отпускала тоска по другой, настоящей, подлинной жизни, которой я не умела жить в миру.
— И когда вопрос решился окончательно?
— Когда появился духовник, я обрадовалась, надеясь, что он благословит в монастырь. Но тогдашний отец Иона очень жестко меня осадил: «Монахи — это спецназ. А вы — в обоз, в обоз…». Я с большим «смирением» ответила, что, слава Богу, окончательное решение все же зависит от Верховного Главнокомандующего, а не от линейных командиров. Конечно, владыка видел, что у меня о монастыре только какие-то прекрасные иллюзии, а на самом деле я нисколько не готова. И поэтому почти десять лет он меня сдерживал, никуда не благословлял, сам ничего не предпринимал и на мои уговоры не поддавался.
Тем временем от безысходности я получила второе высшее образование и стала работать. Так вышло, что и перспективы новые открылись, и возможности — все стало складываться. И в самый момент подъема вдруг звонит из Киева владыка: «Всё, приезжайте, будем устраивать монастырь». Тут со мной случилась немая сцена по Гоголю. Думаю, да как же так, только-только университет окончила, нужно же окрепнуть в профессии!
На мое счастье, владыка по делам приехал в Москву и надавал мне «волшебных пинков» за подобное малодушие. Так совпало, что и папа мой в Киеве заболел: всё к одному. Пришлось все бросить и приехать.
Конечно, быть духовником и строителем женского монастыря — это даже не крест, а бетонная плита: нести столько всего на себе. Думаю, владыка ждал воли Божией. И решился на такой шаг, когда читал акафист Божией Матери у иконы Ее «Троеручица» и вдруг понял, что время пришло. Так началась Ольшанка.
Во мне, как в игумении, владыка сомневался. Человек опытный, он опасался моего «головокружения». Но кто-то должен был заниматься стройкой, оформлением бумаг. И владыка подал ныне покойному Блаженнейшему Митрополиту Владимиру прошение назначить меня в новом монастыре старшей сестрой. Неожиданно Предстоятель вычеркнул слова «старшей сестрой» и своей рукой написал «возвести в сан игумении».
Об организации жизни в монастыре у меня был свой «четкий план», вычитанный у святых отцов — как всё должно быть. Владыка был удивлен моим радикальным представлениям и всячески меня смирял. Милостью Божьей, благодаря владыке и не без духовной помощи афонских отцов пришло понимание, как в Ольшанке нужно жить. Мы с сестрами стараемся этого и держаться.
Я хотела быть монахиней, потому что мне нравится монастырская жизнь. А позже, уже в монастыре, поняла, что человек здесь существует в абсолютной правде — прежде всего о самом себе. В тесном общежитии никакие демоверсии не работают, наоборот, посрамляются моментально. Потому что я могу сколько угодно заявлять о себе какие-то возвышенные вещи, но для всех здесь я видна на просвет — так же, как и любая сестра. Потому что каждый день и круглые сутки невозможно притворяться, как бы на цыпочках стоять.
В монастыре как раз необходимы те лучшие качества, которые дает людям Господь и которые в миру только «обременяют». Доброта, бескорыстие, милосердие, сочувствие, любовь, самоотречение, стремление улучшать себя — эти дары в той или иной степени в каждом человеке есть, но монастырь — это место, где они востребованы прежде всего.
— Как научиться видеть, к чему у тебя призвание, и идти своим путем, не пропуская те знаки, когда и куда в жизни повернуть?
— Главное наше призвание — исполнять волю Божию о нас. А познавать ее мы можем из событий нашей жизни. Вот уже девушке тридцать и за тридцать, а семьи нет. Это не повод усердствовать в карьере, отнюдь нет! Это повод задуматься: если не чадородием, как же я буду спасаться? Если Господь не дает мужа, перед кем буду безоговорочно смиряться и себя укрощать? Если, конечно, думать не о сиюминутном, а о вечности.
Бывает, человек и не чувствует определенного призвания прийти в монастырь, но при этом тоскует по чему-то более высокому, чем то, что предлагает мир. Или не видит воли Божией в том, чтобы ему быть в миру. В таком случае я советовала бы все же ознакомиться с монастырской жизнью, просто рассмотреть этот путь как один из возможных. Но ни в коем случае не для того, чтобы себя к монашеству принудить, а чтобы себя его не лишить.
Монашество похоже на путь апостолов в Эммаус, когда сердце горит от встречи со Спасителем. А мир может не утолить тоску о горнем ни карьерой, ни даже семьей. Поэтому надо дать себе шанс пойти путем более определенным, более высоким.
Для этого можно просто сказать духовнику, что вы хотели бы познакомиться с монастырской жизнью. Батюшка может посоветовать, куда поехать, чтобы окунуться в это, насколько возможно мирскому человеку. Такой шаг ни к чему не обязывает, но лишь расширяет наши возможности. И, думаю, если пытливо стучаться в разные двери, Господь обязательно откроет, какой путь — твой.



Комментарии