Автокефальное брожение
Тем временем в Киеве церковные нестроения только нарастали. Сторонники отделения, сами того не замечая, как становятся заложниками политической авантюры, сначала объединились во Всеукраинскую церковную раду, а затем, не без помощи военных, стали продвигать инициативу по созыву собственного церковного собора. Кроме политической, эта затея никакой другой, и уж тем более церковной, нужды не имела хотя бы потому, что «постановления Всероссийского Московского Собора были настолько широки, что отвечали и нуждам Украины. Кроме того, украинские епархии были широко представлены в Москве и епископами, и духовенством, и мирянами. Они могли достойно защищать законные и полезные нужды Украины».
Вот только церковная рада жила совсем иными заботами, да и вообще представляла из себя необычайную смесь всего на свете. В ее состав входили до пятидесяти человек из разных организаций: священники, военные, профессора… «Для них не существовало истории, не было кровного братства. Не говоря уже о вере, о Церкви. Была только шумная, бешеная вражда против великороссов, “москалив”». Притом настолько неистовая, что призывов «ризати кацапив!» не стыдились даже священники. «Среди них выдающееся место по своему фанатизму, возрасту и даже огромной с проседью бороде занимал прот. Василий Липковский». Возглавлял же эту компанию бывший Владимирский архиепископ Алексей (Дородицын), которого после февральской революции собственная же паства прогнала из Владимира за слишком дружеские отношения с Распутиным.
Как подорвать доверие к Патриарху Тихону и при этом сместить с Киевской кафедры митрополита Владимира? — вот что в первую очередь беспокоило всю эту раду. Для этого распускались слухи о Патриархе как о «новом самодержце», через которого «россияне» стремятся ввергнуть украинский народ в новую «духовную неволю». Что же касается митрополита Владимира, то в киевской прессе появилось открытое письмо с решительной просьбой не возвращаться «в нашу столицу Киев, где Вы только и умеете портить всякие хорошие дела».
Благо, весьма немногие из православных христиан разделяли эти идеи. «Главы украинских епархий в основной массе не признали церковную раду и заявили о своей верности Святейшему Синоду». А собрание Союза православных приходов Киева и вовсе постановило «протестовать против антиканонической попытки создать автокефальную Украинскую церковь» и признать «пребывание Киевского митрополита вне Киева в такое тревожное время нежелательным явлением».
Вот только для церковной рады это не стало помехой, и вернувшийся, в первой половине декабря, митрополит Владимир тут же оказался в поле ее деятельности. Бывало, во время богослужений в свой адрес он слышал крики и ругань. Требования навсегда покинуть Киев предъявляли ему разные группы священников. Наконец дело дошло и вовсе до прямых угроз, так что Липковский уже потирал руки: «митрополит Владимир в любом случае будет удален из Киева».
К слову, митрополит Владимир был не единственным, кому угрожала церковная рада. Профессор Духовной академии протоирей Федор Титов заявлял, что получил от этой самой рады письменное предупреждение: в случае выступления против нее на заседании, он будет убит! Но если соратникам женатого протоиерея все же удалось убедить его не рисковать собственной жизнью, то митрополит Владимир был непреклонен: «Я никого и ничего не боюсь. Я во всякое время готов отдать свою жизнь за Церковь Христову и за веру православную, чтобы только не дать врагам ее посмеяться над нею. Я до конца жизни буду страдать, чтобы сохранилось православие в России там, где оно началось».
Всеукраинский церковный собор
Открытие Всеукраинского собора пришлось на 20 января 1918 года. Съехались на него «люди столь неподходящие для трудной и серьезной работы, что было даже жутко. Толпа озлобленных, возбужденных политическими страстями украинцев… как сорвавшиеся с цепей, они метались между соборянами, агитируя, возбуждая, навязывая решения. Конечно, против Москвы, москалей, кацапов, этих “ворогив ридной нэньки — Украины”. Крики “Долой Москву!”, “Освободимся от московского гнета!..” имели большой успех. Заседания проходили в горячих митинговых речах».
Тем не менее, митрополит Владимир не пропустил ни одного собрания, детально вникал во все дела, попутно призывая всех к осторожной, серьезной и вдумчивой работе.
А ведь с похожего «разброда, недовольства, даже взаимного недоверия» начинался Помесный Собор и в Москве. И как все изменилось после поездки его участников на поклонение мощам преподобного Сергия: «делегаты вернулись освеженные духом благодати, умиротворенные, чуждые друг другу люди сблизились, непримиримые смягчились».
Нечто похожее произошло и в Киеве. Здесь кто‑то также посоветовал всем вместе съездить на поклонение Печерским преподобным. И действительно, после совместной Литургии в Великой лаврской церкви и посещения Ближних и Дальних пещер, произошло «значительное умиротворение». Вот только дальше все пошло по совершенно иному сценарию. Именно в этот день, 27 января, на территорию Лавры залетел первый снаряд — так о себе дали знать приближающиеся большевистские войска. Они подходили к Киеву, занимали одну станцию за другой и уже 28 января были на левой стороне Днепра.
30 января с самого утра поднялся непрекращающийся грохот орудий. «Это была настоящая артиллерийская атака, надолго запомнившаяся киевлянам. Обстрел города велся попеременно из трехдюймовых и полевых тяжелых шестидюймовых орудий. По подсчетам киевских артиллеристов по Киеву выпускалось от 7000 до 10000 снарядов в день. Бомбардировка начиналась в 7 часов утра и продолжалась до часу ночи».
«На Соборе паника… Украинцы присмирели — и в растерянности: “Ах, владыка… что делать, владыка?.. благословите, владыка!..” Как все переменилось!.. Собор закрыли до лучшего времени, ничего не успев решить за те две-три недели».
***
Какой‑то печатью обреченности отмечены все эти сторонники сугубо националистических идей — борцы за «что‑то, имеющее быть осуществимым, но никогда не осуществляемое». «Всячески унижать все, что выше их, лишать прав, ограничивать, отвоевывать привилегии самим себе — вот их свойства». А вместе с тем «из христианства, из Православия во всяком случае, исчезают последние “приметы” вселенскости». Единство в Боге незаметно подменяется единством национальным. И «пока люди считают, что можно и должно служить России или Украине или вообще чему угодно в мире сем, они все равно служат идолам, и служенье это — тупик».
В осажденной крепости
В самой Лавре прежние доверительные отношения к своему священноархимандриту постепенно начали давать трещину. Клин раздора в них особенно прочно старался вбивать тот самый архиеп. Алексий. Обосновавшись с осени в Лавре, он «стал мутить монахов-украинцев. Случалось, митрополиту Владимиру нужно куда‑нибудь съездить, а монахи не дают лошадей и заявляют: “владыка Алексий на лошадях уехал”».
С другой стороны, градус недоверия к владыке Владимиру повышал еще и архимандрит Климент. Добившись смещения слепнувшего, но прекрасного и чистого душой наместника Лавры архимандрита Амвросия, он, захвативши его место, с помощью своих сторонников начал продвигать среди братии «те настроения, которые не оправдывали присутствия митрополита в качестве настоятеля Лавры».
«В дневнике личного келейника митрополита отмечается, что за несколько дней до убийства к владыке пришла какая‑то делегация монашествующих во главе с наместником Климентом, “все горлопаны и головорезы”; они о чем‑то громко и горячо говорили, причем в тонах, далеких от пиетета по отношению к митрополиту. Они “наступали” на митрополита и чего‑то настойчиво требовали… упомянутый разговор велся в таких тонах, что митрополит, после того как делегация удалилась, сказал: “Видишь, что они делают?”».
Все это создавало тягостное положение, которое дошло до того, что владыка «чувствовал себя в митрополичьих покоях Лавры, как в осажденной крепости». А тут еще и большевистская навала. Обстрелы, особенно в первых числах февраля, стали наносить серьезные повреждения лаврским зданиям. Также и в городе разрушения были велики. «Возникали пожары, и огни горящих домов производили жуткое впечатление. Водопровод в городе не действовал, и пожарные команды даже не пытались тушить горящие дома». Население Киева чувствовало себя совершенно беспомощным, беззащитным, ожидая каждую минуту смерти. «Оно было захвачено врасплох. Никто не считал нужным накануне этих дней обзавестись запасами продуктов. Оставалось либо голодать, либо искать продукты с опасностью попасть под снаряд». «Верующие люди, естественно, собирались вокруг своей святыни в Киево-Печерской Лавре. Служили ночные службы, молились до утра». Но и здесь они в полной мере не чувствовали себя в безопасности.
Вечером 5 февраля красная гвардия заняла Лавру. Комендант гарнизона пришел к архимандриту Клименту с предупреждением: «Я буду жить в лаврской гостинице, с вами у меня телефон. Если ворвутся к вам банды с обыском, с требованием денег или случится еще что‑нибудь — звоните ко мне».
В те кошмарные дни в городе действительно хозяйничали вооруженные банды. Они безнаказанно грабили и убивали людей. Понятно, что «Лавра для бандитов была весьма соблазнительным объектом. С одной стороны, все знали, какие огромные ценности сосредоточены в монастыре, много говорили о богатстве монахов. С другой стороны, Лавра и монахи были совершенно беззащитны… Они не умели и не могли постоять за себя. Большинство бандитов были настроены сугубо революционно». «Они врывались в храмы, с шапками на головах и папиросами в зубах, производили крик, шум и безобразия во время богослужения, произносили невыразимые ругательства и кощунства над святыней, вламывались в жилища монахов днем и ночью… обыскивали и грабили, издевались и секли нагайками… Подобные насилия происходили в течение всего дня 6 февраля».
Как раз в этот день, утром перед Литургией в Великой церкви митрополит Владимир служил акафист Успению Божией Матери, совершая последнее в своей жизни церковное священнодействие.
День расправы
В четверг 7 февраля, около трех часов дня, вооруженная шайка, примерно из пяти человек, войдя через центральные ворота, направилась прямиком в лаврскую трапезную. «В то время как монахи их кормили, начались расспросы: [А почему у вас нет комитетов?] довольна ли братия начальством? не имеют ли монахи каких‑либо жалоб?.. Послушники стали жаловаться на притеснения: народ несет в Лавру большие деньги, а поедает их “он”… — и они указали наверх, где находились покои митрополита». Перед уходом один из налетчиков заявил: «Больше вы митрополита не увидите…».
«Епископ Прилукский Феодор, который в это время гостил у митрополита Владимира, рассказывает приблизительно так. После обеда они с владыкой поднялись на верхнюю террасу, откуда открывается далекий вид на Заднепровье, и стали наблюдать за сражением, которое в это время разыгрывалось между украинскими частями и большевиками. Митрополит внимательно следил за разрывами снарядов и делал свои меткие замечания. В это время явился келейник и доложил, что пришли какие‑то вооруженные люди и спрашивают митрополита. Владыка вышел в приемную».
Непрошенные гости тут же потащили его в спальню. Что там происходило — неизвестно. Разве что оставшийся в приемной солдат дал понять келейнику, что они намерены «разобраться с митрополитом за то, что он обижает братию, отбирает половину доходов Лавры и не позволяет монахам создать братский совет».
Примерно через два часа владыку вывели обратно в приемную. Минуя епископа Феодора, он шепнул: «Грозят расстрелом» и стал одеваться — «накинул на себя шубу, надел белый клобук, взял в руки посох и в сопровождении упомянутых вооруженных людей вышел на лаврский двор». «“Прощай, Иван…” — успел сказать келейнику митрополит».
«В этот роковой вечер перед верующими, вышедшими из Великой церкви на лаврский двор, предстала необыкновенная картина. Еще не было совершенно темно, да и снег давал блики, и потому можно было отчетливо различать все окружающее. От митрополичьих покоев двигалась странная процессия: впереди с фонарем шел какой‑то неизвестный солдат, а за ним окруженный четырьмя вооруженными людьми шествовал священноархимандрит Лавры, митрополит Владимир… Никого из монастырских людей около митрополита не было… Слух о том, что митрополита куда‑то увели неизвестные люди, возможно на расстрел, быстро разнесся по Великой церкви, однако, это сообщение не всеми было принято с тревогой за судьбу митрополита». Разве что епископ Феодор немедленно позвонил по внутреннему лаврскому телефону архимандриту Клименту и попросил его прислать на помощь монастырскую охрану (состоявшую в то время из одиннадцати вооруженных монахов и послушников). Наместник обещал это выполнить. Однако никто на защиту митрополита так и не явился.
«Монахи, видевшие, как уводили их священноархимандрита, не только не подняли тревоги, не ударили в набат, но и звука никому не сказали». Позже они объясняли свое молчание растерянностью, паникой: «Мы были парализованы…». Это было поистине великое помрачение ума. «Ни мы, — вспоминал митрополит Вениамин (Федченков), — ни монахи и пальцем не двинули, чтобы помочь архипастырю… И опять скажу: мы заслужили скорби, которые потом обрушились и на нас!».
***
«Обстоятельства гибели одного из самых уважаемых и самых авторитетных митрополитов Русской Православной Церкви заставили членов Поместного Собора задуматься еще и над тем, что происходит с самой Церковью, о том, что не только извне, но и изнутри ей угрожают серьезные испытания».
85‑е деяние Собора полностью было посвящено митрополиту Владимиру. Открывал его Патриарх Тихон: «Преосвященные архипастыри, отцы и братие! То ужасное кошмарное злодеяние, которое совершено было по отношению к высокопреосвященному митрополиту Владимиру, конечно, еще долго и долго будет волновать и угнетать наш смущенный дух. И еще, надеемся, много и много раз православный русский народ будет искать себе выхода из тяжелого состояния духа и в молитве, и в других сладостных воспоминаниях о почившем убиенном митрополите… Мне Господь судил еще лет 15 тому назад заседать с высокопреосвященным митрополитом Владимиром в Святейшем Синоде. И тогда, а особенно впоследствии, неоднократно во время таких заседаний невольно бросалась в глаза его великая ревность, которая снедала его о слове Божием, о Доме Божием, о пользе Святой Церкви. Особенно эта ревность его пылала, когда он сделался первенствующим членом Святейшего Синода. Он был верен канонам Святой Православной Церкви, преданиям отеческим и безбоязненно и смело, честно и благородно исповедывал эту снедающую его ревность пред всеми, какими бы последствиями это не сопровождалось. Может быть, некоторым из тех, кои любят сообразоваться с веком, казалось это отсталостью, косностью, неподвижностью, но все истинные сыны Царства Божия оценят эту ревность и верность канонам и преданиям отеческим в Бозе почившего митрополита. Господь за эту ревность увенчал его мученическою кончиною и на нем исполнилось слово Святого Апостола Павла, который говорит: “вам дано… не только веровать во Христа, но и пострадать за Него” (Флп. 1:29)»
