— Любовь Петровна, вы необычно называете свою профессию «настройщик голоса». Почему так?
— Концепция пения, в моем понимании, — это согласие души и тела. Душа — это инстанция Бога и идет к Богу. Она всегда звучит и всегда хочет молиться. В свою очередь тело всегда менее настроено. Поэтому моя задача — найти согласие души и тела, чтобы тело озвучивало мысль души.
Слово дает вибрацию тела — так появляется голос. Правильно взятое на дыхательной опоре слово — и есть озвученная мысль. Нужны лишь слово и дыхание — ничего больше! Особенно это заметно в монастырях, где редко попадаются люди с музыкальным образованием. Моя задача — чтобы на уроках человек понял, почувствовал, что голос — это ось, звучащая в центре его тела. Первое, что я требую от учеников — это умение стоять. Человек должен стоять гармонично, как Божье творение, а не как немощный человек. Для пения это очень важно. Потому что, обращаясь с молитвой к Богу, надо быть в хорошем, правильном физическом состоянии.
— Эмоциональном состоянии, вы имеете ввиду?
— Нет. В церковном пении я категорически против каких-либо эмоций. Пение должно быть предельно строгим. Строгость предполагает четкость, а четкость в свою очередь — слышимость. Грань между театром и церковным пением очень шаткая. На мой взгляд, в церкви петь надо строго и молитвенно — когда я слышу все слова, то молюсь вместе с поющим. Когда же поет профессиональный артист, то он входит в образ и пытается выразить что-то эмоциональное, чувственное.
— Вы стояли у истоков монашеского пения, которое надо было возрождать после 70‑летнего советского гонения…
— У меня ощущение, что в Киеве я одна из первых, кто занялся этим. Никогда не забуду, как впервые пришла в семинарию на урок. Захожу в класс, а там сидит человек сто! У меня даже в глазах темнело от такого количества желающих петь. Но это были счастливые годы. Два раза в неделю я приходила в 12 часов, а уходила в 21. Но для меня голос — это священно.
— А вы сами поете в церкви?
— Нет, я просто молюсь. Я в церковь хожу молиться, а не петь.
— А какой у вас голос?
— Лирико-драматическое сопрано. В театре я допела до «пенсии», и даже больше. В 1986 году я часто была в Чернобыле и через полгода у меня резко ухудшилось здоровье. Мне сделали операцию на дыхательном горле. Это была страшнейшая операция, я три месяца вообще не разговаривала. После этого меня пригласили в консерваторию.
— В чем разница между монашескими голосами и голосами профессиональных певцов?
— Скорее не разница, а трудность, но преодолимая. В монастырях гораздо сложнее заниматься, потому что ты работаешь с тем, что есть. Может там и слух не очень, и голоса маловато, а начинаем заниматься — смотрю, у человека уже и слух появляется, и голос просыпается.
— Наверное, в монастырях вам интереснее, ведь вы становитесь причастны к появлению нового голоса?
— Это верно. Порой, я даже больше рада, чем они. В мире многое происходит через преодоление. Иногда даже и сама не знаю, куда его дальше тянуть, что делать? Кто-то зеркала ставит, чтобы смотреть, как рот выглядит. Но «некрасивый рот» во время пения — это на самом деле результат того, что человек не владеет в нужной мере дыханием и словом. Речь идет только о неправильном дыхании — вот и все.
Пение — это ведь не формулы, не правила со схемами. Мы все уникальны, и для меня каждый ученик — единственный и неповторимый. Сложность состоит в том, что я мгновенно должна понять, что не так и почему он не звучит. Все очень индивидуально. Но главное, чтобы у человека было желание петь. Если человек сильно хочет, то даже не имея слуха, может научиться петь. Надо найти согласие, баланс между телом и голосом, и тогда «заработают» уши. Кроме того, пение нужно постоянно тренировать. Как пианист постоянно тренирует руки, так и певец — тренирует тело, голос. Важна буквенная точность: согласная буква должна идти совместно с гласной — это и есть вокальная дикция. Любые занятия тренируют мышечную память. Если человек утром делает зарядку, у него весь день будет мышечный тонус. Так и в вокале — позанимались, и у нас на неделю — мышечный тонус.
Занятия должны проходить один раз в неделю — это консерваторское правило. Потому что люди, которые постоянно заняты в хоре, их нельзя перенапрягать. Бесконечное пение очень вредно. Стираются голоса. Сначала это «крепкое пение», потом кричащее пение, а потом связки не выдерживают. Сопротивление есть даже у металла, что уже о голосе говорить! Поэтому я очень бережно отношусь к голосам. Например, епископ Антоний, архимандрит Марк и протоиерей Павел, когда ко мне пришли, их вокал был в катастрофическом состоянии. Их голоса были сорваны, медики разводили руками и говорили, что это непоправимо. Но Бог все устроил. На наших занятиях постепенно все восстановилось. С Божьей помощью. Но лучше до такого не доводить.
— Вы как-то говорили, что c монашествующими легче работать, чем с профессиональными певцами. Почему так?
— У профессионалов много честолюбия. Мне часто приходится бороться с их амбициями, и тут нужно быть очень жесткой. Первые годы приходится просто переделывать человека, его мышление, потому что даже если и поступил в консерваторию, то это все равно учеба, а значит — ты еще не совсем созревший певец.
Монахи же чувствуют все быстрее. У них другое восприятие вообще любого послушания. Мы Бога когда вспоминаем? Когда трудно и когда есть время. А монахи с Богом ложатся и встают. Монахам достаточно сказать: «Если вы не понимаете, что Бог и Богородица — везде, если вы теряете главную адресацию своего пения, то все ваши усилия напрасны. Не надо петь так, чтобы Богородица стояла и плакала возле вас».
На мой взгляд, в монастырях не должны петь мирские люди. Это несовместимо. Дух не тот. Мирской человек озабочен тем, что дальше, куда бежать, за что заплатить, а в монастыре у монахов дух спокоен — никто никуда не спешит.
— Сломать себя и полностью довериться учителю совсем не просто. Не каждый выдерживает требований своих наставников. У вас же наоборот учеников не то, что много, а просто огромное количество. В чем секрет вашего подхода к ученикам?
— У меня такая формула: глаза — это зеркало души, а голос — ее звук. Потому я к каждому голосу отношусь с большим уважением и огромной ответственностью. Когда ученик начинает лучше петь, начинает звучать, я испытываю огромную радость, вы даже не представляете какую! За то, что я стала преподавать вокал монашествующим, я до сих пор благодарна батюшке Петру Влодеку. Это он уговорил меня преподавать в духовной семинарии. Представляете, какое количество голосов прошло через мои руки? Скольким людям удалось помочь!
— Любовь Петровна, каким вы вспоминаете свое детство?
— Семья военного, которого с двумя детьми послали на Дальний Восток. Папа служил вместе с Жуковым. И вот там, на берегу Амура, неожиданно я родилась. Жили мы в небольшом городке, там дивизия стояла под Благовещенском. Там не было ни театров, ни кино. Но артистическая энергия во мне присутствовала, сколько я себя помню. «Кто стихи читать хочет?» — «Я!» — «Кто песню петь будет?»— «Я!» — «Танцевать?» — «Я!». Потому слово «артистка» я услышала первый раз в садике.
Когда папу перевели под Станислав (сейчас — Ивано-Франковск), в Богородчаны, я там пошла в школу. Время было очень тяжелое, было противоборство советских властей с ОУН и другими нацподразделениями. Ходить по вечерам было опасно. Папа умудрился меня отдать в клуб детского творчества, ведь уже тогда просто не могла жить без пения. До сих пор помню фамилию своего аккомпаниатора-скрипача — Яворский.
Мы были приезжие, и меня даже по имени никто не называл, просто говорили «совитка» — «советская» значит. Но я откликалась. Мне вообще было все равно, как меня зовут, лишь бы с детьми. Я была заводилой, постоянно тягала всех то в какие-то подземелья, то на кладбище, то еще куда-то.
Помню, спровоцировала детей удрать с уроков в горы. Там впервые я и увидела настоящих воинов ОУН-УПА. Вышел дядька такой строгий и сразу ко мне: «Это еще кто такая?». А я, действительно, отличалась от других детей одеждой, внешностью. Например, все сверстники Франковска в постолах ходили (простая гуцульская обувь из кожи), а на мне сапожки. Меня спасли дети, сказав: «То це донька комбайнера, який щойно приїхав». Если бы узнали, что я дочь политработника, то повесили бы без вопросов. А так нас повели в схрон, накормили и домой отправили, взяв слово, чтобы мы никому не говорили, где были.
Тогда противоборство было страшное. Мою учительницу, за то, что она нас заставляла в пионеры вступить, живьем сожгли, а на груди вырезали звезду. Это было первое мое жизненное потрясение. Я до сих пор не могу понять, кто имел право просто сжечь человека в огне. Хоронили уже ее останки. Это был кошмар. Я тогда была в младших классах, ребенок совсем, но уже понимала, что в этой жизни что-то не так.
В третьем классе меня, как представительницу Западной Украины, посылают на конкурс в Киев. Там был такой большой съезд пионеров. Я сидела на коленях у Сидора Ковпака, генерала, дважды Героя Советского союза, впервые увидела Киев, побыла в зоопарке.
— В семье военного, по идее, должно быть послушание и дисциплина. Но похоже, у вас не очень складывалось с этим?
— Я никогда не слушалась. Родители жили душа в душу, никогда не ссорились, но просто не знали, что со мной делать. Хотя никогда не ругали. Брат и сестра — спокойные дети были, а я — нет. Например, я никогда не играла с куклами. Были мне интересны мелкие детали от танка, всякие подшипники и прочее — папа ведь в танковой дивизии служил.
К слову, отец наказал меня только раз солдатским ремнем и то «за дело». Был у нас в классе Ваня такой, он без отца рос. Постоянно меня за косы дергал. Я не выдержала и как-то ему сказала: «У тебя папы нет, а у меня есть! Он прийдет и тебя побьет за то, что ты меня обижаешь!» Я пришла домой и говорю отцу: «Пойди, побей Ваню, у него отца нет, за то, что он меня за косы дергает». Папа взял ремень и всыпал мне со словами: «Бьют — давай сдачи, а жаловаться не смей!» Это были роковые слова. После папиного «благословения» я стала драться лучше мальчишек. У меня свой прием был: сначала пальцами бью в солнечное сплетение, а пока мальчик воздух глотает, я ему — по челюсти. Вот такие «учения» у меня были на Западной Украине.
Но в пятом классе я стала часто болеть, постоянные ангины и бронхиты. Врачи сказали, что видимо мне не подходит климат. Тогда наша семья переехала в Марганец и там я пошла в 6 класс. Здесь вместо летних каникул детей отправляли работать на колхозное хозяйство. Мы убирали пшеницу. Я хорошо умела плести снопы. Потом отвозила их на бричке с двумя волами. Тогда мой голос очень пригодился. Представляете, мне приходилось петь, чтобы волы шли! Как только я замолкала — они останавливались. Но я же не могу целый час громко петь… Папа радовался, когда после так проведенных двух месяцев я привозила мешок пшеницы.
Там, в Марганце Днепропетровской области, был прекрасный Дворец шахтеров, где я продолжила заниматься пением. Это было единственным, что у меня хорошо получалось. У нас хор был 100 человек, и я — солистка. В 10 классе, перед Всемирным фестивалем в Москве (1957 год), я как солистка от Днепропетровской области, поехала на выступление в Киев. Плыли на пароходе, через Канев, посетили могилу Шевченко. В Киеве была обширная программа. Мы пели на радио, потом выступали на новом стадионе, он тогда носил имя Хрущева (нынешний Олимпийский).
— Это тогда, в 1957 году, вы впервые посетили Лавру?
— Да, и то благодаря родственникам из Марганца по маминой линии. Они попросили меня в Киеве зайти в Лавру, свечки купить. Когда-то они сами пешком в Лавру ходили, но с возрастом уже не могли… Наш корабль стоял в порту на Почтовой. И я сама пошла, не побоялась. Тогда даже и не знала, что такое монастырь. Водил нас по пещерам какой-то монах. Я запомнила только каких-то 12 братьев в пещерках (12 зодчих) и все. Когда у меня вдруг свечка потухла, я от страха чуть не умерла. Потом свечки купила — и все.
— Когда Вы поняли, что пение — ваше призвание?
— После школы сказала папе, что хочу петь. Тем более, что после этого Всемирного фестиваля мне дали диплом, по которому я могла без экзаменов поступить в консерваторию. Я хотела в Киев, но папа честно признался, что нет денег. Посоветовал поступить в Днепропетровское музучилище, мол, какая разница? А мне и правда было без разницы.
Когда сдала экзамены, выяснилось, что можно было вообще ничего не сдавать — участники Международного фестиваля 1957 года имели право поступить без экзаменов.
После окончания музучилища мне предложили остаться здесь преподавателем. Я тогда ужаснулась: «Преподавать? Ужас какой!» Хотелось поступить в Киевскую консерваторию, но Харьковская была ближе. Туда я и поехала, и поступила сразу на два факультета — дирижерский и вокальный.
Трудно было тянуть два факультета сразу. К тому же приходилось работать на трех работах — благо, все были связаны с вокалом. Бог меня вел, я все время где-то выступала, записывалась. Запись, где я солировала, даже звучала на выставке в Монреале (Канада) в павильоне Украины.
— А я знаю, что вас слышали даже в космосе, как так получилось?
— На втором курсе мой друг, сокурсник и прекрасный композитор Борис Михайловский сочинил песню «Ромашки», которую посвятил нашей первой в мире женщине-космонавту Терешковой. Мы записали эту песню и ее транслировали по всей стране в киножурнале «Молодь Украины». И так вышло, что Валентина Терешкова именно эту песню взяла с собой в космический полет. Запись, кстати, до сих пор сохранилась и доступна в интернете. А в консерваторию Харькова от Терешковой пришла телеграмма: «Передайте Любочке, что я ее слушаю».
— Расскажите о ваших учителях: кто и как повлиял на ваше становления как преподавателя?
— Я считаю, самое главное в жизни творческой личности — встретить достойного педагога. Мне в этом вопросе очень повезло. В Днепропетровском училище у меня преподавала Ольга Дмитриевна Тарловская — ученица итальянской вокальной школы. Это школа «на века», такая спокойная, красивая и благородная. Ольга Дмитриевна была мудрейшим человеком, таким тонким, чутким и внимательным педагогом. Мы были ее последним выпуском, так как она уже была в преклонном возрасте.
В Харькове мне тоже повезло. Наша Ольга Васильевна Обухова была преподавателем, концертмейстером и деканом факультета. Вообще, нас многое связывало. В консерватории она у меня была учителем, а в самодеятельности и на подработках — аккомпаниатором. Ольга Васильевна была человеком высочайшей культуры. Помню, мы исполняли Рахманинова. У него до 100 прекраснейших романсов, но самый любимый — «Ночь печальна». Это тот редкий случай, когда поэтическая философия совпала с музыкальной… И вот, идет репетиция, я пою и вдруг Ольга Васильевна меня спрашивает: «А ты знаешь, чьи это стихи?» Я честно сказала, что нет. Посмотрела в ноты, читаю: «И. Бунин». Она мне отвечает: «Значит так, пойдешь в библиотеку, возьмешь пятый том Бунина и почитаешь. Без этого на урок не приходи». Вот так нас учили… Она учила меня всегда быть ответственной. Если за что-то берешься, так подойти к этому со всей ответственностью. Если учишь, то учи. Когда я была уже в Киеве, она приезжала ко мне. Ее давно уже нет, но я до сих пор каждый вечер за нее молюсь.
— А верующей Вы когда стали?
— Мне в 70‑х внезапно пришла мысль креститься. Уговорила дочку и ми покрестились в Крестовоздвиженском храме на Подоле. Однако ходить в храм не стала, опасно было. Но на свой день рождения всегда заходила во Владимирский собор. Молиться не умела, так, что могу — скажу, просто просила своими словами Богородицу. И всегда, как иду в храм, кто-нибудь за мной следит с театра.
Потом, как-то, пришла ко мне хормейстер Людмила Павловна Дунина, выпускница Одесской консерватории, и говорит: «Тут семинария открывается, может вы бы согласились там преподавать. Будет интересно, приходите! У нас ректор появился — отец Петр Влодек, он вас приглашает.
Я пришла к нему вся такая накрашенная, серьезная. Он представился: «Отец Петр». «А отчество?» — спрашиваю. «Просто отец Петр». — «Нет, так не пойдет», — говорю. «Отец у меня один, не надо мне тут. У всех есть отчество!».
Словом, пыталась его еще и учить. Но он был со мной вежлив и терпелив. Я рассказала, что хоть и крещеная, но в церковь редко ходила, и молитв толком не знала. Стала отнекиваться, мол зрение уже не то, чтобы читать молитвы, а позориться перед детьми не хочется. Какое-то время он меня уговаривал: «Вы научите детей петь, а они вас — молиться».
Длилась эта беседа около часа. И я согласилась попробовать.
Прихожу, а класс полон детей, человек сто! «Что, все петь хотите?» — ужаснулась я. «Да, конечно!» — ответили семинаристы.
Те первые два курса самыми лучшими были. Это поколение уже не боялось КГБ, пыток и застенок. В семинарии была строгость и порядок, всем пошили красивые костюмчики. Дух был тогда особый…
— А как вашими учениками стали монашествующие?
— Узнали, что в семинарии есть преподаватель вокала, и стали приходить потихоньку. Придут, запишут себя на доске, и садятся меня ждать. Я прихожу — вся доска в фамилиях и именах. Я по девять часов в день занималась, представляете? Столько всего хорошего было! Так они мне все нравились!
И у каждого нужно было распознать голос. Это очень ответственно. А то приходят и доказывают: «Это тенор», а я послушаю и отвечаю: «Он такой тенор, как я — балерина». Я точно знаю, если человек поет не своим голосом, то его непременно посетят болячки.
Помню, один ученик мне жаловался: «Не хочу быть басом, хочу быть тенором!» «Не вопрос, — отвечаю, — будешь самым гнусным тенором в Украине». — «Нет, не хочу быть гнусным тенором!» — «Тогда будешь лучшим басом!» — «Хочу!». Все смехом заливаются…
У меня занималось по 250 человек в неделю. А по воскресеньям и субботам я ездила в монастыри: Елецкий, Голосеево, Церковщина, Китаево, Флоровский, Покровский, Белоцерковский, Даневский, Красногорский. И еще ко мне приезжали на учебу монахини из Орла, по месяцу тут гостили и занимались. Это тех, кого наставлял отец Илий (Ноздрин). Самое счастливое время…
— Как же вас нашли монахини из Орла?
— Одна из насельниц Покровского монастыря была оттуда. Рассказала обо мне на родине, те и нашли меня: «А вы не могли бы помочь?» Я всегда помогала тем, кто обращался за помощью, и не отказывала никому. Но, в тот момент у меня начинались госэкзамены, и я попросила: «Не приезжайте в этом месяце, у меня 20 дней подряд вступительные экзамены». И что вы думаете? Они все равно приехали. Я за голову схватилась — что же делать? На следующий день выяснилось, что глава комиссии заболел и экзамены переносятся на две недели. Звоню монахиням из Орла и говорю: «Вам повезло, экзамены перенесли». А те отвечают с улыбкой: «Это отец Илий помолился и благословил. Мы ему передавали, что у вас экзамены, а он все равно сказал, что нам надо ехать». Это было чудо Господне для меня. Теперь, спустя столько лет жизни с Богом я настолько в это все верю, что слов нет. Нет слов выразить эту глубину!
— Любовь Петровна, я знаю, что в 27 лет на обследовании в больнице вам сообщили, что на сцене вам осталось не больше года. Но со сцены вы ушли в 1994‑м… Какими были эти годы?
— Дистрофию сетчатки и полное выпадение центрального зрения мне диагностировали в 27 лет. Многие восхищались моими глазами: удивительное сочетание — сильный голос и красивые широко открытые глаза. И при этом мало кто знал, что я ничего перед собой не видела, так как на тот момент оставалось только десять процентов бокового зрения. Каждые полгода я ездила в Москву, там поддерживали мои семь сотых и восемь сотых зрения. А когда мне поставили в 2015 году американские линзы — то они ухудшили мне и боковое зрение. Ну, и так продержалась. Поэтому я не скорблю, просто знаю, что это могло случиться гораздо раньше. И главное, когда меня пригласили в консерваторию, представляете какая наглость это была: нот не вижу, а пошла преподавать и преподавала.
— И как же это происходило?
— Я занималась постановкой голоса и трактовкой любого произведения. 9 опер я напамять знаю. Концертмейстер аккомпанирует, а я говорю: «Эту фразу так, а эту — так». Пока они вот это исполняют, я и запомнила все.
— А фортепиано?
— Я не пианистка, но в консерватории, кстати, очень хорошо играла на фортепиано. При том, что я ноты узнала только в училище в 17 лет. Мне очень нравился этот инструмент, я играла очень сложные произведения — пока зрение было… Когда же не могла уже ничего прочесть, началась дальнозоркость, и я еще как-то существовала.
Потом брала все характером. Благо, у меня была прекрасная школа. Я не надеялась на дирижера, который взмахнет, а должна была четко понимать, когда вступать. Никаких подсказок. Я не сдаюсь до последнего. Просто знаю: раз Господь помогает, значит будь достойна этого.
— А как партии учили?
— Дома дочь мне диктует, а я пишу в тетрадь. Так и запоминала. Но, конечно, были и свои минусы. Если что не так или менялось, то я тут же сбивалась. Или, например, когда на сцене нужно было на что-то взобраться. Помню, надо было запрыгнуть на бочку. Я никогда не отказывалась, не жаловалась, а на репетициях по миллиметру вычисляла, как мне правильно это сделать. Для меня преодоление — смысл жизни. И при всем этом я в 50 лет играла то, что и в 25 лет. Мой вид, мой голос позволяли это. А со здоровьем все как у артистов — ждем антракта и снова на сцену. Актрису из меня не выбьешь!
— В «Дворянском гнезде» Тургенева есть описание полностью лишившегося зрения человека: жалок и беспомощен, боится одиночества и всем окружающим только в тягость. У вас же — совершенная противоположность!
— Да, я не вижу, зато мне ничего не мешает думать правильно. При таком зрении у меня могла быть группа инвалидности, но я ее не оформляла. Это ж характер, как говорят — «деревья умирают стоя». Есть препятствие — я должна его преодолеть. При этом только с 2015 года ситуация ухудшилась, а до этого я все-таки справлялась. Сейчас единственная помощь, которая мне нужна — купить продукты, а дальше я сама полностью себя обслуживаю. Чем больше мне помогают, тем я слабее.
— Все настоящие люди — одиночки, или хотя бы понимают, что это так. Что для Вас одиночество?
— Я себя чувствую полностью самостоятельной. Да, могу на что-то наткнуться порой, но этим меня не вгонишь в отчаяние. Оно мне не природно. Когда грустно, я включаю второй концерт Рахманинова.
Музыка — это главное в моей жизни. Ромен Роллан сказал, что благодаря музыке мы стали лучше понимать Бога. Музыка — это то, чем можно жить, это что-то сродни воздуху.
Уже когда появились аудиокниги, дочь закачала мне более 100 произведений классики, я их все прослушала. Если особенно что-то понравилось, я переслушиваю. Мне очень интересна психология, человеческие поступки. Мне все интересно. Да, обидно, но я помню тот вид из окна, который у меня был, и часто его мысленно воссоздаю.
Я никогда ни у кого не просила помощи. Если люди не видят, что мне нужна помощь, возможно, — эта помощь мне и не нужна… Настоящий друг всегда сам знает, когда и чем помочь. Это такая моя жизненная позиция.
— Вы согласны с фразой одной известной скрипачки о том, что если свое дело делать правильно, то на этом мы растем, а если неправильно — то растут наши финансы?
— Я никогда не стремилась к большим деньгам. Пенсию заработала колоссальным трудом: 25 лет в консерватории, 25 лет в академической капелле «Думка», 32 года по монастырям. Еще 4 года преподавала в школе им. Н.Лысенко, два года в педагогическом университете им. М. Драгоманова. Всего 58 лет трудового стажа. Я с огромной ответственностью и уважением отношусь к тому, что делаю. И делаю это не ради денег.
— Можно ли посчитать, скольких людей вы выучили в монастырях?
— Это невозможно, я не считала и не вижу в этом смысла. Для меня это — послушание Богу, а не заработок, не светская работа.
— Что самое ценное, чего Вы достигли в жизни?
— В начале 90‑тых годов мы с моим учеником протоиереем Дмитрием Болгарским впервые записали на аудио Всенощное бдение, Литургию и акафист Божией Матери монашеского лаврского хора. Там плоды моего труда. Я преклоняюсь перед лаврским пением! По гармоническим канонам, которые существуют, оно не совпадает, но это пение — уникальное! Там не было профессиональных певцов, только монахи и послушники. Оно было создано в их чувстве молитвы. Слава Богу, мы это записали! Это был подарок от Бога для меня. Участвовать в таком проекте — величайшая честь. Именно в этой записи — суть моей вокальной школы.
Первая запись — всенощное бдение — это полностью голоса семинаристов. Ребята специально не поехали домой на каникулы, а остались. Пришли рано утром, я их распела. Был Петров пост, они были голодные, худые… По всем правилам звук должен был это выдавать. Но как они звучали! В них слышится Дух! Это были первые семинаристы, поступившие после долгого 70‑летнего перерыва. Особое время, особенные люди… Вторая и третья запись — литургия и акафист — это уже монахи поют.
Я, по возможности, хожу на Всенощное бдение, когда Рождество, Пасха. Людей тысячи, а мне кажется, что я самая счастливая. Стою и слушаю голоса — при всей моей эмоциональности не могу даже передать словами то состояние, в котором нахожусь.
Еще для меня ценно то, что несмотря на возраст, мои способности еще кому-то нужны. Мне доставляет огромное удовольствие вспоминать, сколько голосов я открыла, скольким людям помогла зазвучать. Семеро моих выпускников — лауреаты международных конкурсов вокалистов, шесть заслуженных артистов Украины и один — народный артист.
А еще мои любимые: дочь, внучка и правнуки… Ради этого стоит жить.
Каждый день я учусь, каждый день меня кто-то учит. Я пытаюсь жить по заповеди: «Возлюби ближнего, как самого себя». Стараюсь никогда не ругать, а давать информацию, причем информацию максимально позитивную.
— В зависимости от того, как человек прожил жизнь бывает старость безобразная и бывает старость прекрасная. Вот у вас безусловно прекрасная старость. Чего тут скрывать. Многие из монахов приходят к вам за поддержкой и советом. У Мераба Мамардашвили есть фраза, что люди живы в той мере, в какой оживляют других. Это про Вас. Спасибо Вам
— Концепция пения, в моем понимании, — это согласие души и тела. Душа — это инстанция Бога и идет к Богу. Она всегда звучит и всегда хочет молиться. В свою очередь тело всегда менее настроено. Поэтому моя задача — найти согласие души и тела, чтобы тело озвучивало мысль души.
Слово дает вибрацию тела — так появляется голос. Правильно взятое на дыхательной опоре слово — и есть озвученная мысль. Нужны лишь слово и дыхание — ничего больше! Особенно это заметно в монастырях, где редко попадаются люди с музыкальным образованием. Моя задача — чтобы на уроках человек понял, почувствовал, что голос — это ось, звучащая в центре его тела. Первое, что я требую от учеников — это умение стоять. Человек должен стоять гармонично, как Божье творение, а не как немощный человек. Для пения это очень важно. Потому что, обращаясь с молитвой к Богу, надо быть в хорошем, правильном физическом состоянии.
— Эмоциональном состоянии, вы имеете ввиду?
— Нет. В церковном пении я категорически против каких-либо эмоций. Пение должно быть предельно строгим. Строгость предполагает четкость, а четкость в свою очередь — слышимость. Грань между театром и церковным пением очень шаткая. На мой взгляд, в церкви петь надо строго и молитвенно — когда я слышу все слова, то молюсь вместе с поющим. Когда же поет профессиональный артист, то он входит в образ и пытается выразить что-то эмоциональное, чувственное.
— Вы стояли у истоков монашеского пения, которое надо было возрождать после 70‑летнего советского гонения…
— У меня ощущение, что в Киеве я одна из первых, кто занялся этим. Никогда не забуду, как впервые пришла в семинарию на урок. Захожу в класс, а там сидит человек сто! У меня даже в глазах темнело от такого количества желающих петь. Но это были счастливые годы. Два раза в неделю я приходила в 12 часов, а уходила в 21. Но для меня голос — это священно.
— А вы сами поете в церкви?
— Нет, я просто молюсь. Я в церковь хожу молиться, а не петь.
— А какой у вас голос?
— Лирико-драматическое сопрано. В театре я допела до «пенсии», и даже больше. В 1986 году я часто была в Чернобыле и через полгода у меня резко ухудшилось здоровье. Мне сделали операцию на дыхательном горле. Это была страшнейшая операция, я три месяца вообще не разговаривала. После этого меня пригласили в консерваторию.
— В чем разница между монашескими голосами и голосами профессиональных певцов?
— Скорее не разница, а трудность, но преодолимая. В монастырях гораздо сложнее заниматься, потому что ты работаешь с тем, что есть. Может там и слух не очень, и голоса маловато, а начинаем заниматься — смотрю, у человека уже и слух появляется, и голос просыпается.
— Наверное, в монастырях вам интереснее, ведь вы становитесь причастны к появлению нового голоса?
— Это верно. Порой, я даже больше рада, чем они. В мире многое происходит через преодоление. Иногда даже и сама не знаю, куда его дальше тянуть, что делать? Кто-то зеркала ставит, чтобы смотреть, как рот выглядит. Но «некрасивый рот» во время пения — это на самом деле результат того, что человек не владеет в нужной мере дыханием и словом. Речь идет только о неправильном дыхании — вот и все.
Пение — это ведь не формулы, не правила со схемами. Мы все уникальны, и для меня каждый ученик — единственный и неповторимый. Сложность состоит в том, что я мгновенно должна понять, что не так и почему он не звучит. Все очень индивидуально. Но главное, чтобы у человека было желание петь. Если человек сильно хочет, то даже не имея слуха, может научиться петь. Надо найти согласие, баланс между телом и голосом, и тогда «заработают» уши. Кроме того, пение нужно постоянно тренировать. Как пианист постоянно тренирует руки, так и певец — тренирует тело, голос. Важна буквенная точность: согласная буква должна идти совместно с гласной — это и есть вокальная дикция. Любые занятия тренируют мышечную память. Если человек утром делает зарядку, у него весь день будет мышечный тонус. Так и в вокале — позанимались, и у нас на неделю — мышечный тонус.
Занятия должны проходить один раз в неделю — это консерваторское правило. Потому что люди, которые постоянно заняты в хоре, их нельзя перенапрягать. Бесконечное пение очень вредно. Стираются голоса. Сначала это «крепкое пение», потом кричащее пение, а потом связки не выдерживают. Сопротивление есть даже у металла, что уже о голосе говорить! Поэтому я очень бережно отношусь к голосам. Например, епископ Антоний, архимандрит Марк и протоиерей Павел, когда ко мне пришли, их вокал был в катастрофическом состоянии. Их голоса были сорваны, медики разводили руками и говорили, что это непоправимо. Но Бог все устроил. На наших занятиях постепенно все восстановилось. С Божьей помощью. Но лучше до такого не доводить.
— Вы как-то говорили, что c монашествующими легче работать, чем с профессиональными певцами. Почему так?
— У профессионалов много честолюбия. Мне часто приходится бороться с их амбициями, и тут нужно быть очень жесткой. Первые годы приходится просто переделывать человека, его мышление, потому что даже если и поступил в консерваторию, то это все равно учеба, а значит — ты еще не совсем созревший певец.
Монахи же чувствуют все быстрее. У них другое восприятие вообще любого послушания. Мы Бога когда вспоминаем? Когда трудно и когда есть время. А монахи с Богом ложатся и встают. Монахам достаточно сказать: «Если вы не понимаете, что Бог и Богородица — везде, если вы теряете главную адресацию своего пения, то все ваши усилия напрасны. Не надо петь так, чтобы Богородица стояла и плакала возле вас».
На мой взгляд, в монастырях не должны петь мирские люди. Это несовместимо. Дух не тот. Мирской человек озабочен тем, что дальше, куда бежать, за что заплатить, а в монастыре у монахов дух спокоен — никто никуда не спешит.
— Сломать себя и полностью довериться учителю совсем не просто. Не каждый выдерживает требований своих наставников. У вас же наоборот учеников не то, что много, а просто огромное количество. В чем секрет вашего подхода к ученикам?
— У меня такая формула: глаза — это зеркало души, а голос — ее звук. Потому я к каждому голосу отношусь с большим уважением и огромной ответственностью. Когда ученик начинает лучше петь, начинает звучать, я испытываю огромную радость, вы даже не представляете какую! За то, что я стала преподавать вокал монашествующим, я до сих пор благодарна батюшке Петру Влодеку. Это он уговорил меня преподавать в духовной семинарии. Представляете, какое количество голосов прошло через мои руки? Скольким людям удалось помочь!
— Любовь Петровна, каким вы вспоминаете свое детство?
— Семья военного, которого с двумя детьми послали на Дальний Восток. Папа служил вместе с Жуковым. И вот там, на берегу Амура, неожиданно я родилась. Жили мы в небольшом городке, там дивизия стояла под Благовещенском. Там не было ни театров, ни кино. Но артистическая энергия во мне присутствовала, сколько я себя помню. «Кто стихи читать хочет?» — «Я!» — «Кто песню петь будет?»— «Я!» — «Танцевать?» — «Я!». Потому слово «артистка» я услышала первый раз в садике.
Когда папу перевели под Станислав (сейчас — Ивано-Франковск), в Богородчаны, я там пошла в школу. Время было очень тяжелое, было противоборство советских властей с ОУН и другими нацподразделениями. Ходить по вечерам было опасно. Папа умудрился меня отдать в клуб детского творчества, ведь уже тогда просто не могла жить без пения. До сих пор помню фамилию своего аккомпаниатора-скрипача — Яворский.
Мы были приезжие, и меня даже по имени никто не называл, просто говорили «совитка» — «советская» значит. Но я откликалась. Мне вообще было все равно, как меня зовут, лишь бы с детьми. Я была заводилой, постоянно тягала всех то в какие-то подземелья, то на кладбище, то еще куда-то.
Помню, спровоцировала детей удрать с уроков в горы. Там впервые я и увидела настоящих воинов ОУН-УПА. Вышел дядька такой строгий и сразу ко мне: «Это еще кто такая?». А я, действительно, отличалась от других детей одеждой, внешностью. Например, все сверстники Франковска в постолах ходили (простая гуцульская обувь из кожи), а на мне сапожки. Меня спасли дети, сказав: «То це донька комбайнера, який щойно приїхав». Если бы узнали, что я дочь политработника, то повесили бы без вопросов. А так нас повели в схрон, накормили и домой отправили, взяв слово, чтобы мы никому не говорили, где были.
Тогда противоборство было страшное. Мою учительницу, за то, что она нас заставляла в пионеры вступить, живьем сожгли, а на груди вырезали звезду. Это было первое мое жизненное потрясение. Я до сих пор не могу понять, кто имел право просто сжечь человека в огне. Хоронили уже ее останки. Это был кошмар. Я тогда была в младших классах, ребенок совсем, но уже понимала, что в этой жизни что-то не так.
В третьем классе меня, как представительницу Западной Украины, посылают на конкурс в Киев. Там был такой большой съезд пионеров. Я сидела на коленях у Сидора Ковпака, генерала, дважды Героя Советского союза, впервые увидела Киев, побыла в зоопарке.
— В семье военного, по идее, должно быть послушание и дисциплина. Но похоже, у вас не очень складывалось с этим?
— Я никогда не слушалась. Родители жили душа в душу, никогда не ссорились, но просто не знали, что со мной делать. Хотя никогда не ругали. Брат и сестра — спокойные дети были, а я — нет. Например, я никогда не играла с куклами. Были мне интересны мелкие детали от танка, всякие подшипники и прочее — папа ведь в танковой дивизии служил.
К слову, отец наказал меня только раз солдатским ремнем и то «за дело». Был у нас в классе Ваня такой, он без отца рос. Постоянно меня за косы дергал. Я не выдержала и как-то ему сказала: «У тебя папы нет, а у меня есть! Он прийдет и тебя побьет за то, что ты меня обижаешь!» Я пришла домой и говорю отцу: «Пойди, побей Ваню, у него отца нет, за то, что он меня за косы дергает». Папа взял ремень и всыпал мне со словами: «Бьют — давай сдачи, а жаловаться не смей!» Это были роковые слова. После папиного «благословения» я стала драться лучше мальчишек. У меня свой прием был: сначала пальцами бью в солнечное сплетение, а пока мальчик воздух глотает, я ему — по челюсти. Вот такие «учения» у меня были на Западной Украине.
Но в пятом классе я стала часто болеть, постоянные ангины и бронхиты. Врачи сказали, что видимо мне не подходит климат. Тогда наша семья переехала в Марганец и там я пошла в 6 класс. Здесь вместо летних каникул детей отправляли работать на колхозное хозяйство. Мы убирали пшеницу. Я хорошо умела плести снопы. Потом отвозила их на бричке с двумя волами. Тогда мой голос очень пригодился. Представляете, мне приходилось петь, чтобы волы шли! Как только я замолкала — они останавливались. Но я же не могу целый час громко петь… Папа радовался, когда после так проведенных двух месяцев я привозила мешок пшеницы.
Там, в Марганце Днепропетровской области, был прекрасный Дворец шахтеров, где я продолжила заниматься пением. Это было единственным, что у меня хорошо получалось. У нас хор был 100 человек, и я — солистка. В 10 классе, перед Всемирным фестивалем в Москве (1957 год), я как солистка от Днепропетровской области, поехала на выступление в Киев. Плыли на пароходе, через Канев, посетили могилу Шевченко. В Киеве была обширная программа. Мы пели на радио, потом выступали на новом стадионе, он тогда носил имя Хрущева (нынешний Олимпийский).
— Это тогда, в 1957 году, вы впервые посетили Лавру?
— Да, и то благодаря родственникам из Марганца по маминой линии. Они попросили меня в Киеве зайти в Лавру, свечки купить. Когда-то они сами пешком в Лавру ходили, но с возрастом уже не могли… Наш корабль стоял в порту на Почтовой. И я сама пошла, не побоялась. Тогда даже и не знала, что такое монастырь. Водил нас по пещерам какой-то монах. Я запомнила только каких-то 12 братьев в пещерках (12 зодчих) и все. Когда у меня вдруг свечка потухла, я от страха чуть не умерла. Потом свечки купила — и все.
— Когда Вы поняли, что пение — ваше призвание?
— После школы сказала папе, что хочу петь. Тем более, что после этого Всемирного фестиваля мне дали диплом, по которому я могла без экзаменов поступить в консерваторию. Я хотела в Киев, но папа честно признался, что нет денег. Посоветовал поступить в Днепропетровское музучилище, мол, какая разница? А мне и правда было без разницы.
Когда сдала экзамены, выяснилось, что можно было вообще ничего не сдавать — участники Международного фестиваля 1957 года имели право поступить без экзаменов.
После окончания музучилища мне предложили остаться здесь преподавателем. Я тогда ужаснулась: «Преподавать? Ужас какой!» Хотелось поступить в Киевскую консерваторию, но Харьковская была ближе. Туда я и поехала, и поступила сразу на два факультета — дирижерский и вокальный.
Трудно было тянуть два факультета сразу. К тому же приходилось работать на трех работах — благо, все были связаны с вокалом. Бог меня вел, я все время где-то выступала, записывалась. Запись, где я солировала, даже звучала на выставке в Монреале (Канада) в павильоне Украины.
— А я знаю, что вас слышали даже в космосе, как так получилось?
— На втором курсе мой друг, сокурсник и прекрасный композитор Борис Михайловский сочинил песню «Ромашки», которую посвятил нашей первой в мире женщине-космонавту Терешковой. Мы записали эту песню и ее транслировали по всей стране в киножурнале «Молодь Украины». И так вышло, что Валентина Терешкова именно эту песню взяла с собой в космический полет. Запись, кстати, до сих пор сохранилась и доступна в интернете. А в консерваторию Харькова от Терешковой пришла телеграмма: «Передайте Любочке, что я ее слушаю».
— Расскажите о ваших учителях: кто и как повлиял на ваше становления как преподавателя?
— Я считаю, самое главное в жизни творческой личности — встретить достойного педагога. Мне в этом вопросе очень повезло. В Днепропетровском училище у меня преподавала Ольга Дмитриевна Тарловская — ученица итальянской вокальной школы. Это школа «на века», такая спокойная, красивая и благородная. Ольга Дмитриевна была мудрейшим человеком, таким тонким, чутким и внимательным педагогом. Мы были ее последним выпуском, так как она уже была в преклонном возрасте.
В Харькове мне тоже повезло. Наша Ольга Васильевна Обухова была преподавателем, концертмейстером и деканом факультета. Вообще, нас многое связывало. В консерватории она у меня была учителем, а в самодеятельности и на подработках — аккомпаниатором. Ольга Васильевна была человеком высочайшей культуры. Помню, мы исполняли Рахманинова. У него до 100 прекраснейших романсов, но самый любимый — «Ночь печальна». Это тот редкий случай, когда поэтическая философия совпала с музыкальной… И вот, идет репетиция, я пою и вдруг Ольга Васильевна меня спрашивает: «А ты знаешь, чьи это стихи?» Я честно сказала, что нет. Посмотрела в ноты, читаю: «И. Бунин». Она мне отвечает: «Значит так, пойдешь в библиотеку, возьмешь пятый том Бунина и почитаешь. Без этого на урок не приходи». Вот так нас учили… Она учила меня всегда быть ответственной. Если за что-то берешься, так подойти к этому со всей ответственностью. Если учишь, то учи. Когда я была уже в Киеве, она приезжала ко мне. Ее давно уже нет, но я до сих пор каждый вечер за нее молюсь.
— А верующей Вы когда стали?
— Мне в 70‑х внезапно пришла мысль креститься. Уговорила дочку и ми покрестились в Крестовоздвиженском храме на Подоле. Однако ходить в храм не стала, опасно было. Но на свой день рождения всегда заходила во Владимирский собор. Молиться не умела, так, что могу — скажу, просто просила своими словами Богородицу. И всегда, как иду в храм, кто-нибудь за мной следит с театра.
Потом, как-то, пришла ко мне хормейстер Людмила Павловна Дунина, выпускница Одесской консерватории, и говорит: «Тут семинария открывается, может вы бы согласились там преподавать. Будет интересно, приходите! У нас ректор появился — отец Петр Влодек, он вас приглашает.
Я пришла к нему вся такая накрашенная, серьезная. Он представился: «Отец Петр». «А отчество?» — спрашиваю. «Просто отец Петр». — «Нет, так не пойдет», — говорю. «Отец у меня один, не надо мне тут. У всех есть отчество!».
Словом, пыталась его еще и учить. Но он был со мной вежлив и терпелив. Я рассказала, что хоть и крещеная, но в церковь редко ходила, и молитв толком не знала. Стала отнекиваться, мол зрение уже не то, чтобы читать молитвы, а позориться перед детьми не хочется. Какое-то время он меня уговаривал: «Вы научите детей петь, а они вас — молиться».
Длилась эта беседа около часа. И я согласилась попробовать.
Прихожу, а класс полон детей, человек сто! «Что, все петь хотите?» — ужаснулась я. «Да, конечно!» — ответили семинаристы.
Те первые два курса самыми лучшими были. Это поколение уже не боялось КГБ, пыток и застенок. В семинарии была строгость и порядок, всем пошили красивые костюмчики. Дух был тогда особый…
— А как вашими учениками стали монашествующие?
— Узнали, что в семинарии есть преподаватель вокала, и стали приходить потихоньку. Придут, запишут себя на доске, и садятся меня ждать. Я прихожу — вся доска в фамилиях и именах. Я по девять часов в день занималась, представляете? Столько всего хорошего было! Так они мне все нравились!
И у каждого нужно было распознать голос. Это очень ответственно. А то приходят и доказывают: «Это тенор», а я послушаю и отвечаю: «Он такой тенор, как я — балерина». Я точно знаю, если человек поет не своим голосом, то его непременно посетят болячки.
Помню, один ученик мне жаловался: «Не хочу быть басом, хочу быть тенором!» «Не вопрос, — отвечаю, — будешь самым гнусным тенором в Украине». — «Нет, не хочу быть гнусным тенором!» — «Тогда будешь лучшим басом!» — «Хочу!». Все смехом заливаются…
У меня занималось по 250 человек в неделю. А по воскресеньям и субботам я ездила в монастыри: Елецкий, Голосеево, Церковщина, Китаево, Флоровский, Покровский, Белоцерковский, Даневский, Красногорский. И еще ко мне приезжали на учебу монахини из Орла, по месяцу тут гостили и занимались. Это тех, кого наставлял отец Илий (Ноздрин). Самое счастливое время…
— Как же вас нашли монахини из Орла?
— Одна из насельниц Покровского монастыря была оттуда. Рассказала обо мне на родине, те и нашли меня: «А вы не могли бы помочь?» Я всегда помогала тем, кто обращался за помощью, и не отказывала никому. Но, в тот момент у меня начинались госэкзамены, и я попросила: «Не приезжайте в этом месяце, у меня 20 дней подряд вступительные экзамены». И что вы думаете? Они все равно приехали. Я за голову схватилась — что же делать? На следующий день выяснилось, что глава комиссии заболел и экзамены переносятся на две недели. Звоню монахиням из Орла и говорю: «Вам повезло, экзамены перенесли». А те отвечают с улыбкой: «Это отец Илий помолился и благословил. Мы ему передавали, что у вас экзамены, а он все равно сказал, что нам надо ехать». Это было чудо Господне для меня. Теперь, спустя столько лет жизни с Богом я настолько в это все верю, что слов нет. Нет слов выразить эту глубину!
— Любовь Петровна, я знаю, что в 27 лет на обследовании в больнице вам сообщили, что на сцене вам осталось не больше года. Но со сцены вы ушли в 1994‑м… Какими были эти годы?
— Дистрофию сетчатки и полное выпадение центрального зрения мне диагностировали в 27 лет. Многие восхищались моими глазами: удивительное сочетание — сильный голос и красивые широко открытые глаза. И при этом мало кто знал, что я ничего перед собой не видела, так как на тот момент оставалось только десять процентов бокового зрения. Каждые полгода я ездила в Москву, там поддерживали мои семь сотых и восемь сотых зрения. А когда мне поставили в 2015 году американские линзы — то они ухудшили мне и боковое зрение. Ну, и так продержалась. Поэтому я не скорблю, просто знаю, что это могло случиться гораздо раньше. И главное, когда меня пригласили в консерваторию, представляете какая наглость это была: нот не вижу, а пошла преподавать и преподавала.
— И как же это происходило?
— Я занималась постановкой голоса и трактовкой любого произведения. 9 опер я напамять знаю. Концертмейстер аккомпанирует, а я говорю: «Эту фразу так, а эту — так». Пока они вот это исполняют, я и запомнила все.
— А фортепиано?
— Я не пианистка, но в консерватории, кстати, очень хорошо играла на фортепиано. При том, что я ноты узнала только в училище в 17 лет. Мне очень нравился этот инструмент, я играла очень сложные произведения — пока зрение было… Когда же не могла уже ничего прочесть, началась дальнозоркость, и я еще как-то существовала.
Потом брала все характером. Благо, у меня была прекрасная школа. Я не надеялась на дирижера, который взмахнет, а должна была четко понимать, когда вступать. Никаких подсказок. Я не сдаюсь до последнего. Просто знаю: раз Господь помогает, значит будь достойна этого.
— А как партии учили?
— Дома дочь мне диктует, а я пишу в тетрадь. Так и запоминала. Но, конечно, были и свои минусы. Если что не так или менялось, то я тут же сбивалась. Или, например, когда на сцене нужно было на что-то взобраться. Помню, надо было запрыгнуть на бочку. Я никогда не отказывалась, не жаловалась, а на репетициях по миллиметру вычисляла, как мне правильно это сделать. Для меня преодоление — смысл жизни. И при всем этом я в 50 лет играла то, что и в 25 лет. Мой вид, мой голос позволяли это. А со здоровьем все как у артистов — ждем антракта и снова на сцену. Актрису из меня не выбьешь!
— В «Дворянском гнезде» Тургенева есть описание полностью лишившегося зрения человека: жалок и беспомощен, боится одиночества и всем окружающим только в тягость. У вас же — совершенная противоположность!
— Да, я не вижу, зато мне ничего не мешает думать правильно. При таком зрении у меня могла быть группа инвалидности, но я ее не оформляла. Это ж характер, как говорят — «деревья умирают стоя». Есть препятствие — я должна его преодолеть. При этом только с 2015 года ситуация ухудшилась, а до этого я все-таки справлялась. Сейчас единственная помощь, которая мне нужна — купить продукты, а дальше я сама полностью себя обслуживаю. Чем больше мне помогают, тем я слабее.
— Все настоящие люди — одиночки, или хотя бы понимают, что это так. Что для Вас одиночество?
— Я себя чувствую полностью самостоятельной. Да, могу на что-то наткнуться порой, но этим меня не вгонишь в отчаяние. Оно мне не природно. Когда грустно, я включаю второй концерт Рахманинова.
Музыка — это главное в моей жизни. Ромен Роллан сказал, что благодаря музыке мы стали лучше понимать Бога. Музыка — это то, чем можно жить, это что-то сродни воздуху.
Уже когда появились аудиокниги, дочь закачала мне более 100 произведений классики, я их все прослушала. Если особенно что-то понравилось, я переслушиваю. Мне очень интересна психология, человеческие поступки. Мне все интересно. Да, обидно, но я помню тот вид из окна, который у меня был, и часто его мысленно воссоздаю.
Я никогда ни у кого не просила помощи. Если люди не видят, что мне нужна помощь, возможно, — эта помощь мне и не нужна… Настоящий друг всегда сам знает, когда и чем помочь. Это такая моя жизненная позиция.
— Вы согласны с фразой одной известной скрипачки о том, что если свое дело делать правильно, то на этом мы растем, а если неправильно — то растут наши финансы?
— Я никогда не стремилась к большим деньгам. Пенсию заработала колоссальным трудом: 25 лет в консерватории, 25 лет в академической капелле «Думка», 32 года по монастырям. Еще 4 года преподавала в школе им. Н.Лысенко, два года в педагогическом университете им. М. Драгоманова. Всего 58 лет трудового стажа. Я с огромной ответственностью и уважением отношусь к тому, что делаю. И делаю это не ради денег.
— Можно ли посчитать, скольких людей вы выучили в монастырях?
— Это невозможно, я не считала и не вижу в этом смысла. Для меня это — послушание Богу, а не заработок, не светская работа.
— Что самое ценное, чего Вы достигли в жизни?
— В начале 90‑тых годов мы с моим учеником протоиереем Дмитрием Болгарским впервые записали на аудио Всенощное бдение, Литургию и акафист Божией Матери монашеского лаврского хора. Там плоды моего труда. Я преклоняюсь перед лаврским пением! По гармоническим канонам, которые существуют, оно не совпадает, но это пение — уникальное! Там не было профессиональных певцов, только монахи и послушники. Оно было создано в их чувстве молитвы. Слава Богу, мы это записали! Это был подарок от Бога для меня. Участвовать в таком проекте — величайшая честь. Именно в этой записи — суть моей вокальной школы.
Первая запись — всенощное бдение — это полностью голоса семинаристов. Ребята специально не поехали домой на каникулы, а остались. Пришли рано утром, я их распела. Был Петров пост, они были голодные, худые… По всем правилам звук должен был это выдавать. Но как они звучали! В них слышится Дух! Это были первые семинаристы, поступившие после долгого 70‑летнего перерыва. Особое время, особенные люди… Вторая и третья запись — литургия и акафист — это уже монахи поют.
Я, по возможности, хожу на Всенощное бдение, когда Рождество, Пасха. Людей тысячи, а мне кажется, что я самая счастливая. Стою и слушаю голоса — при всей моей эмоциональности не могу даже передать словами то состояние, в котором нахожусь.
Еще для меня ценно то, что несмотря на возраст, мои способности еще кому-то нужны. Мне доставляет огромное удовольствие вспоминать, сколько голосов я открыла, скольким людям помогла зазвучать. Семеро моих выпускников — лауреаты международных конкурсов вокалистов, шесть заслуженных артистов Украины и один — народный артист.
А еще мои любимые: дочь, внучка и правнуки… Ради этого стоит жить.
Каждый день я учусь, каждый день меня кто-то учит. Я пытаюсь жить по заповеди: «Возлюби ближнего, как самого себя». Стараюсь никогда не ругать, а давать информацию, причем информацию максимально позитивную.
— В зависимости от того, как человек прожил жизнь бывает старость безобразная и бывает старость прекрасная. Вот у вас безусловно прекрасная старость. Чего тут скрывать. Многие из монахов приходят к вам за поддержкой и советом. У Мераба Мамардашвили есть фраза, что люди живы в той мере, в какой оживляют других. Это про Вас. Спасибо Вам
Подготовил иеродиакон Христофор
Фотогалерея
