— Владыка, обычно в Дни рождения, особенно если это еще и юбилей, люди подводят какие-то итоги. С какими мыслями Вы встречаете этот день?
— Какие итоги могу подвести о самом себе? Знаю, что был грешник, есть грешник и единственное, надеюсь, что не буду грешником до конца. Благодарю Бога и родителей, при любви которых и по милости Божией родился я.
Сам по себе человек не может прийти в этот мир, если на то не будет воли Божией. Бог может привести человека в этот мир без согласия самого человека, по Своей любви, но не вмешивается в жизнь человека без согласия человека. Потому что это будет нарушение свободы его воли.
Поэтому итоги мои может подвести сама братия, люди, которые приходят и видят. А я только могу сказать: ”Горе мне, грешному, горе!”
— Что бы владыка Павел сказал юноше Петру Лебедю из Борбина, который еще жил при маме с папой и не представлял, какая ответственность его ждет во взрослой жизни?
— Я бы сказал: ”Петр, живи благочестиво и больше люби Бога”. В моей жизни было много всего. И не было священника, который бы с детства направлял меня. Да, с утра я спешил на службу, но вечером был в клубе на танцах. Я не брал от жизни все, что хотелось бы, да и не нужно это, но желал быть примером в добром понимании этого слова. Как-то что-то получалось. Поэтому тому юноше я бы сказал: ”Полюби еще больше Бога и послужи человеку!”
— Что бы владыка Павел сказал себе, но уже семинаристу Петру Лебедю?
— Больше учись. Больше вникай в учение. Только не своим умом старайся проникнуть, а проси у Бога дать тебе дары Святого Духа. Я старался почерпнуть все, что можно, трудился. Уже тогда мне удалось прочесть большую часть Житий Святых (12‑томник). Любил и до сих пор люблю читать и перечитывать творения Иоанна Златоуста.
Что бы я сказал еще?
Учись и спеши в храм. Открывай храм и закрывай храм своим присутствием. Не спеши смотреть на лукавый мир, потому что он лежит во зле, а более держись за ризу Господню.
Живи с Богом и живи Богом.
— Что бы владыка Павел сказал архимандриту Павлу, который в 1994 году был назначен наместником и приехал восстанавливать Киево-Печерскую лавру?
— Стяжай смирение, кротость. Научись терпению, чего у меня не было, и до сегодняшнего дня нет. Не могу сказать, что я соединил в себе и могу дотянуться до своих духовных покровителей — апостола Петра и апостола Павла. Это недостижимо — и мудрость апостола Павла, и ревность апостола Петра! Хотя ревности Петра во мне всегда было много. Если я вижу цель, то я не вижу препятствий. Я до сегодняшнего дня не могу сказать, что такое испытание в жизни человека. Отчасти мы сами их создаем.
Я очень хорошо помню июль 1985 года, когда мы сидели с отцом Михаилом под тремя каштанами на территории Верхней Лавры и я ему говорил: ”Вот бы дожить до того времени, когда будет строиться Успенский собор, когда загорится здесь лампада монашества. Тому наместнику, кто бы возродил это, я поцеловал бы не только руку, но и клал бы множество земных поклонов”.
Ровно через 9 лет Господь не то, что дал мне возможность, дал мне милость — и я стал тем наместником, на плечи которого легло строительство Успенского собора, приведение территории Лавры в надлежащий ей вид. Сюда приходят люди, которые черпают здесь и духовность, и видят славу Божию, и смотрят подвиги святых людей, которые живут и которые жили.
Тому архимандриту Павлу, который приехал в лавру в 1994 году, я бы сказал: ”Тебе просто несказанно в жизни повезло, Павел! Ты имеешь возможность насладиться Божественной любовью и той радостью, которую дал тебе Господь”.
— Владыка, расскажите о своей учебе в Троице-Сергиевой лавре?
— Я приехал в Троице-Сергиеву лавру 21 июля 1984 года, после армии.
Вернулся я из армии в 1983 году и первый год после возвращения ”становился на ноги”, готовился к поступлению, собирал деньги на дорогу.
Побаивался ехать в Москву, уговорил отца Федора (ныне покойного, Царство ему Небесное) поехать со мной привезти документы и хотя он не очень хотел, но согласился. Тогда было очень сложно. Верующие вынуждены были скрываться и прятаться, порой даже на деревьях (!), чтобы избежать погони. После моего поступления три недели в нашем доме проводились обыски.
Красота Троице-Сергиевой лавры сразу покорила мою душу. Я полюбил ее всем сердцем. И первое, что меня поразило — первое богослужение. Как раз был праздник Воздвижения Честнаго Креста Господня. Я не понимал, где я — на земле или на небе?
— Сложно было поступить?
— Конечно. Тогда, в 1984 году поступало 800 человек (а взяли в итоге только 100). Я конечно, надеялся, но очень сомневался, что поступлю. Сочинение я написал на 5. На прослушивании, мой голос от волнения сильно дрожал. Тогда, помню, Марк Харитонович (он сам из Украины) попросил: “Петр, а вы можете спеть что-то попроще, “Цвіте терен”, например?. Я спел. Тот говорит: “Хорошо, голос есть, а Аллеманова оставьте для певцов с широкой грудью”.
Меня поразило другое. Когда поступали, все вокруг были такие благочестивые. Когда же зачитывали списки, можно было услышать и брань, и ругань и что похуже. Кто-то выходил и сразу начинал курить сигареты.
Наш проректор, Михаил Степанович, постоянно задавал нам один и тот же, то ли вопрос, то ли упрек: “Чего вы сюда пришли? С какой целью?” Меня это тогда очень раздражало. Гораздо позже я спросил его, для чего это? На что Михаил Степанович ответил: “Петр, в церкви должны быть люди верующие. А то ведь обычно кто сюда приходит? Люди трех категорий, на букву “п”: “преемственность престола”, “попутного ветра” и “по призванию”.
“Преемственность престола” — это люди, которые решили служить Церкви, потому что предки были священниками, и они пошли, по традиции рода. “Попутного ветра” — те, кто пришли по разным причинам, только не по любви к Богу. Кто-то из-за мечты носить клобук, кто-то ради власти или денег. И только “по призванию” — те, кто действительно должны стать служителями церкви. Священник должен служить Богу и людям. Поэтому люди первых двух категорий от моего вопроса будут чувствовать себя неуютно, лишний раз подумают, и может передумают, а третья категория — останется».
Впоследствии я понял мудрость его слов. Многие бросали учебу, еще не начав подвига служения. Кто-то думал, что наденет клобук, будут руку целовать — и так легко и красиво. Но нет. Если тебе выпал жребий отдать свою жизнь за Бога, за ближних, ты должен ее отдать. Твоя лишь задача — просить у Бога помощи, чтобы Он укрепил тебя и твою веру на этом пути. Нет большего подвига, чем отдать свою жизнь за ближних.
Вообще, это были прекрасные годы семинарии. У меня среднее специальное образование было — поварское дело, потому я каждый день появлялся на кухне. А еще я трудился у отца Кронида на просфорне. Готовил служебные просфорки, артосы. Стоял на раскатке теста на всех просфорах. У нас было на выпечке до 30 тысяч просфор.
— Владыка, расскажите об отце Кирилле (Павлове), каким был этот великий духовник трех патриархов, солдат, прошедший всю войну?
— Меня поразила его жизнь. Я ходил к нему на чтения. Он сидел на табуреточке, я сидел слева от него, а справа от него — огромный, в его рост, мешок записок, которые нужно прочитать, в углу — еще больший мешок записок уже прочитанных. Я даже предлагал ему помочь, но он отказывался, считал, что должен это делать сам, раз на то благословение есть.
К нему приходило человек 20 на чтение Евангелия, сначала читал сам, потом давал мне читать “Добротолюбие” и Ветхий Завет. И в конце этого чтения он давал каждому из нас по конфете. Это были карамельки “Мишка косолапый” или хлеба кусок с кусочком осетрины. И это угощение было для нас слаще меда, вкуснее всего, что есть на свете! Мы не были голодными, нас в семинарии очень хорошо кормили, но из рук батюшки любая еда была самой лучшей на земле.
Это был удивительной кротости человек. На свой день ангела он всегда прятался, по скромности, чтобы избежать хвалебных слов в свой адрес. Был у нас схимонах Моисей, который в миру был автором учебника по алгебре и геометрии, старенький уже, и бывало на литургии начинал похрапывать. Мы с друзьями над ним посмеивались. Один из моих ближайших друзей был отец Афанасий. Он принял постриг в день, когда умерла его мама, которую очень любил. Но на ее похороны он не поехал, сказал, что уже Там с ней встретится, а тут на земле пока молиться будет. Так вот, когда схимонах Моисей посапывать начинал, отец Афанасий его легонько пальцем под ребро коснулся, а отец Кирилл за это пожурил: “Отец Афанасий, не трогай, он с ангелами беседует” Столько в этих простых словах любви к ближнему! Это я и стараюсь передать братии.
Было множество разных моментов. Помню, батюшки наши, великие молитвенники — отец Кирилл, отец Модест, Кронид, Афанасий, отец Лаврентий, отец Трифон -почти все были из Украины. Садились читать сатирический журнал “Перець” или “Крокодил” и смеялись как дети!
Вообще, отец Кирилл — человек святой жизни был! У нас архиереев много, а старцев уровня отца Кирилла, отца Аврамия — нет. Помню, я уже стал архиереем, приехал к нему в Переделкино. Захожу, сели, разговариваем, а он на меня так внимательно смотрит и говорит: “Или ты епископ? Или скоро будешь епископом?” Я молчу, потому что знаю, если отвечу, что епископ, он будет благословение брать. А кто я такой, чтобы старец у меня благословение брал? Он второй раз спрашивает: “Ты епископ?” И тут вбегает иеромонах Филарет, со словами: “Владыко, благословите!” Отец Кирилл восклицает: “Вот проходимец!” — и тут же падает мне в ноги: “Благослови!” Я пытался отказаться, а он мне: “Ты имеешь власть!”. Потом снимает икону Троицы и благословляет меня, а после говорит: “Ты больше так не делай”.
— С кем из семинарии до сих пор поддерживаете отношения?
— Я стараюсь со всеми, кто есть в моей памяти, поддерживать хорошие отношения. До сих пор общаюсь с отцом Виталием Косовским, с которым мы вместе учились. Еще есть отец Михаил, который сейчас служит в Дивеево.
И отец Мелхиседек из Оптиной пустыни, отец Иларион — помощник благочинного Троице-Сергиевой лавры.
Из владык — владыка Георгий Нижегородский, владыка Феодосий Тамбовский, владыка Ростислав Томский, владыка Гедеон и владыка Иаков, владыка Кирилл Покровский — из тех, с которыми я учился.
Все это люди, с которыми я действительно до сих пор сохраняю братские отношения.
— Вообще, владыка, вам легко дружить, поддерживать дружеские отношения?
— Если предлагаю свою дружбу, а люди не откликаются — не навязываюсь. И надо учитывать, что я — достаточно прямолинейный человек, а это не всем нравится. Мне не важны ранги, а важно — комфортность в общении.
Я всегда вспоминаю своего предшественника по Лавре — владыку Елевферия. Умнейший был человек. Он говорил: “Когда будешь подниматься ввысь, смотри, кто стоит по сторонам. Потому что, когда будешь падать вниз, чтоб знал — как и кому поклониться”.
Это правда жизни.
Когда человек взлетает, то не помнит — кто ему руку подал, какую копейку подал, помог словом, делом, статьей или сюжетом в СМИ. Наоборот, чаще человек начинает гнобить тех, кто ему послужил, чтобы стереть эту помощь из своей памяти. Вряд ли он будет каяться, ведь только покаяние исправляет человека.
— Ваши любимые преподаватели в семинарии?
К сожалению, их уже нет в живых. Митрополит Астраханский Иона — очень меня любил. Когда он последний раз гостил у меня в Лавре, то лег на кровать и говорит мне: “Владыченька, если бы я знал, что ты станешь наместником Киево-Печерской лавры, я бы тебе даже тройки не ставил, не то, что двойки!” Я неплохо учился, но из-за того, что любил другим подсказывать, часто получал от него нагоняй или плохие оценки.
Костромской владыка Алексий (Фролов) преподавал историю Русской Церкви. Благодаря ему я полюбил Жития святых. Он обязательно за 20 минут до конца второго урока читал нам Жития святых.
Отец Иоанн Маслов, глинский старец, преподавал нам литургику. Это был не просто человек, а настоящий духовный сундучок, кладезь духовной мудрости.
Георгий Тартышников, Марк Харитонович (преподавал пение), отец Платон преподавал нам нравственное богословие. Профессор Алексей Ильич Осипов был очень маленьким, потому, когда мы его злили, он говорил, что нам всем надо головы отрезать, чтоб были такие же умные как он.
У меня были очень близкие отношения с отцом Венедиктом. Он как-то говорит мне: “Я буду твоей жизнью руководить, но исповедовать не буду никогда, потому что я начальник, а ты подчиненный”.
Каждый преподаватель духовной семинарии был особенной, уникальной личностью.
— Расскажите о вашем решении стать монахом. Когда пришла эта мысль?
— Монахом я хотел стать с детства, но были разные обстоятельства. Когда я был маленьким, мы с бабушкой моей поехали в Луцкий кафедральный собор. Мне не более 10 лет. И тогда я впервые увидел там владыку Дамиана и сказал: “Бабушка, я не знаю, кто это, но я буду таким батюшкой, как он!” После пожара в семинарии, когда погибли мои друзья, я уже окончательно решил стать монахом. Помню, послал маме телеграмму такого содержания: “Мама, у меня все хорошо”. Она телевизор не смотрела и не знала, что случилось в семинарии, потому поначалу удивлялась — ну, хорошо, если хорошо, но зачем телеграмма? Я выслал еще одну телеграмму: “У меня все хорошо”. Пока маме не сказали про пожар, она была в недоумении. Когда же узнала, то они ближайшим же поездом направились ко мне.
Когда мама приехала, то первый ее вопрос был: “А почему ты жив?” “Так случилось. Я решил уйти в монастырь”. Мама ни в какую. Отец Богдан, с которым мы очень дружили, еще меня упрекал: “Ну что ты делаешь с родителями? Зачем тебе монашество?” Но я сказал, что уже все решил. После этого я рукоположился целибатом. Отец Иона меня просил остаться в академии помощником благочинного, но мне нужно было вернуться домой — семье (мама, младшие сестры) без меня было трудно, им нужно было помогать.
Правда, просился на Афон в 1985 году. Тогда монастырей здесь особо не было. Но на Афон отправляли только уже монахов “со стажем“ не менее 5 лет. Потому меня отправили домой.
На Кирилла и Мефодия в 1987 году меня рукоположили во диакона, встал вопрос о священстве. Владыка Варлаам сказал, что берет меня священником. И я 7 января 1988 года был направлен в Луцк, и там меня рукоположили в сан иерея.
— Вы уже немного сказали ранее, но можно теперь поподробнее о реакции родителей?
— Перед постригом я приехал домой. Как сейчас помню, папа был в сарае, выбрасывал навоз, потому я первой подошел к маме. И говорю: “Мам, решил принять монашество”. Она отвечает: “Только через мой труп”. Но тут надо понимать, что это были 80‑тые годы! Монашество было сродни позору! Тогда советская пропаганда как только не искажала монашеский образ. Монахи были и ворами, и лжецами, и предателями, и еще кем-то страшнее и ужаснее. Потому я настаивать не стал, решил дождаться папу, когда он освободиться и вернется в дом.
Отец вернулся, стал у порога и спросил сходу: “Что? Решил в монастырь?” “Да”. Отец так спокойно отвечает: “Ну, Бог тебе в помощь! Только не опозорь тот путь, что ты выбрал”. Тогда я спросил: “А мама против, говорит — только через ее труп”. Отец снова спокойно ответил: “Лежать не будет. А ежели что, похороним как полагается. Тебе 28 лет, ты сам должен выбирать свой путь”.
— Ваш отец был протестантом, верно?
— Да, отец был протестантом. Но после того, как я принял постриг, он со временем согласился перейти в православие, принял крещение. Ему Господь так явил свою милость — знал о своей кончине, успел нас всех собрать и благословить. Отец вообще был неимоверной доброты и простоты человек.
— И в итоге, как удалось уговорить маму?
— После ответа отца никто ее не уговаривал. Она покрутилась, повздыхала, достала домашнюю икону, перекрестила меня ею — и на том все. Папа частенько маму воспитывал, ежели она что не так по его мнению делала. Помню, все говорил ей: “тебе что жалко дать? Ты же знаешь, если поделишься с ближним, а Господь тебе еще больше даст!” Меня всегда учил: “Не имей сто рублей, а имей сто друзей”. Что такое деньги? И это правда. Если бы не люди, с которыми я познакомился, не было бы Лавры, которую вы сегодня видели. Только благодаря Богу и друзьям, я до сих пор на этом свете хожу.
— Вспомните пожалуйста про ваш постриг?
— Я должен был принять монашество осенью, но владыка Варлаам сильно заболел. И только после своего выздоровления благословил постриг 26 июня на преподобного Онуфрия.
Приехало очень много людей. Владыка спросил, какое я хочу имя, я ответил: “Серафим, Варлаам, Антоний”. Он улыбнулся и сказал: “Много хочешь”. “Только не Павел, а то я уйду с пострига!” — тогда попросил я его.
Дело в том, что в моем роду Павлы несчастливыми людьми были. Старший брат Павел умер, напился керосина. Мой дядя, брат отца, тоже Павел, в 1963 году на выпускном ввязался в драку, где один из ребят умер от ножевого ранения. Всех парней, включая моего дядю Павла, выслали в Сибирь на поселение. Третий мой брат Павел — лучше меня в сто раз, но любит “зеленого змея”, и змий побеждает его каждый раз. И тут на постриге я слышу: “Брат наш Павел”. Меня передернуло. Хотел сказать: “Владыка, мы с вами так не договаривались”. Но послушание превыше всего. Теперь я уже и не отзываюсь на имя Петр. Я очень полюбил своего святого. Надеюсь, и он меня — тоже. Я сегодня сжился с этим именем.
— Прежде вы были очень строгим в вопросах говения и подготовки к причастию, а потом поняли, что любовь важнее типикона. Когда эта перемена произошла?
— Любовь к людям у меня была и раньше, и сейчас, как мне кажется. На приходе я всех любил, всем помогал, чем мог. Сейчас, с возрастом, я стал более сентиментальным. Как говорил владыка Василий Кировоградский: “Когда начинаешь плакать, видя бедствия людей, то значит приближается старость и смерть”.
Да, может прежде был пожестче, но не жалею, что был таким.
Пока сам не стал диабетиком, не понимал, почему нужно пить таблетки до причастия. Думал, ну причастись, потом ешь свои таблетки. Теперь уже не так все просто.
Понимание людей приходит, когда ты сам попадаешь в такую же ситуацию, когда сам заболеешь или попадешь в беду.
Но строгость все равно должна быть. Тогда моя ревность и строгость привела к тому, что все пары в Нововолынске у меня были повенчаны. Венчались целыми семьями. Было так, что по 15 пар венчал, всех сразу — родителей, детей, а порой и внуков. Ведь время тогда было такое, 70 лет никто никого не разрешал венчать по-человечески.
Но в вопросах венчания я до сих пор строг. И сейчас могу сказать семейным парам: “Не повенчаетесь, я не буду вас причащать!”. Но говорю это с любовью.
Строгость в любом случае должна быть. Я, например, не сторонник того, чтобы причащались каждый день, и даже не каждую неделю.
Я, когда первый раз приехал в Иерусалим, то у меня волосы шевелились от мысли, что это земля моего Господа. И вот я уже 60‑тый раз приехал, и что? Ну да, Иерусалим, храм. Послужим. Туда зайдем, здесь пообедаем…
Когда я первые разы приходил в Лавру, то обязательно обходил всех преподобных Печерских. А сегодня у меня частички есть в келии, и я хожу далеко не каждый день, но былого трепета уже нет. Ты с этим сживаешься, и эта тайна прикосновения Божия к твоей душе потихоньку ускользает от тебя. Потому во всем нужна мера, нужна рассудительность и трепетная, но не рабская, любовь и отношение к святыням.
Иди ко Господу каждый раз, как первый. Потому что расслабишься, и упустишь встречу с Богом.
— Говорят, митрополит Филарет (Денисенко) при открытии Лавры был против возвращения в нее старой братии?
— Я такого не слышал. Слышал другое, что он говорил, что в лавре достаточно и нескольких монахов для совершения богослужений. Много не надо.
— А вы первым делом стали возвращать в Лавру старцев, почему?
— Когда я приехал в Лавру, очень переживал. Здесь было очень мало братьев, не было духовника. В Киеве я тоже никого особо не знал, даже обратиться было не к кому, кроме Блаженнейшего. Тогда я пошел к митрополиту Владимиру, он меня наставлял. По его совету я решил найти для лавры духовника. Это было самым первым. Некоторое время искали отца Аврамия и упросили его вернуться. Но оказалось, что некоторые из братии были против возвращения отца Аврамия. Тогда я строго сказал: “Отец Аврамий будет здесь, пока я жив и пока я в Лавре”.
После я пригласил отца Антония, садовника. Потом я вернул отца Варлаама. Это те первые монахи, которые были пострижены.
В 1994 году нас было 35 человек всего, потом осталось 25. Именно с этими 25 людьми мы и начинали восстановление Лавры.
— Когда вы вернули в Лавру старцев, что вы почувствовали?
— Я благодарю Бога, что у нас не было много пожилых монахов. Лавре нужна была физическая сила. Молодое монашество и пожилые монахи часто не совсем понимают друг друга. Тем более сейчас, в эпоху гаджетов, монахи стали намного свободнее в своих взглядах и действиях, чем пожилые монахи, которых воспитывали в строгости. У молодых такая есть “закваска свободности”. Конечно, из старцев, отец Аврамий для меня был огромной поддержкой и молитвенной силой.
Это был святой жизни человек. Мы думали, что он же в келии и мало что знает о жизни братии, а как придешь к нему перед важным собранием, так он такое расскажет — только и удивлялся, откуда он все это знал, и вообще кто из нас наместник. Он мог все сказать про каждого. В 2020 году было 66 лет его монашества! И он отошел ко Господу в тот же день, когда пришел в монастырь — на Рождество Божией Матери. Я постоянно чувствовал его молитвенную поддержку. За советом я к нему не ходил, потому что на любой мой вопрос он отвечал: “А как вы думаете?” Я отвечал. А он мне: “Да, владычка, я думаю так же, как и вы!” Я хмурился, а он мне снова: “Владычка, ну если вы сами все делаете великолепно, куда я могу лезть со своим советом? Да и как мне советовать то, в чем я не разбираюсь. Я только за вас молюсь!” Я уезжаю с Блаженнейшим в 4 утра, отец Аврамий — в окне, меня благословляет. Я приезжаю в три часа ночи — он снова в окне, меня благословляет. Спросишь у него — как дела? А он восторгается: “Владыченька, все есть! Вода горячая, вода холодная! У меня 5 комнат!!” Всегда был всем доволен и благодарен.
Такое старчество хочется сохранять и благословлять.
Я вообще за восстановление старых традиций. Всегда стараюсь возродить то, что было когда-то и своего не привносить.
— Ваш самый трудный период в Лавре?
— Даже не могу сказать. Нетрудно служить Богу. Какой у меня может быть трудный период, если со мною Бог? Преподобный Антоний Великий сказал: “Дети, если я с Богом, то готов идти даже в ад”. На что его спросили: “Отче, ты провел столько дней в пустыне и хочешь в ад? Почему?” На что он ответил: “Главное, быть с Богом. Где есть Бог — там ада нет”.
Да, с появлением ПЦУ и гонениями на каноническую веру я думал, что Лавре перестанут совсем помогать, но этого не случилось. Люди все равно жертвуют на строительство и обновление храмов. Мы хотели расписать Успенский собор и потихоньку воплощаем это в жизнь. После смерти отца Аврамия в 2020 году, его духовное чадо, живя далеко за границей, пожертвовал на росписи.
Я думал, что нам с братьями нечего будет есть после этих гонений, но нет, Господь дает нам все необходимое, и даже в изобилии.
— Кто вам нравится из современных богословов?
— Их много. Очень люблю слушать Блаженнейшего митрополита Онуфрия, ректора владыку Сильвестра. Вообще, я всегда проповедую, когда служу. Тут главное не философствовать — особо никому не нужны академические уроки богословия. Нужно донести людям слово Христово так, чтобы в них пробудилось покаяние.
Люблю митрополита Антония Сурожского. Я его видел в 1988 году, когда он приехал на празднование тысячелетия Крещения Руси. Мне тогда владыка Антоний говорил: “Отец Петр, когда придете на приход, не проповедуйте заумными словами. Они никому не нужны. У меня так поначалу было. После рукоположения стал служить, проповедовать — и все плакали. Я думал — вот как затронул их сердца. Но после богослужения люди подходили, и говорили: “Владыка, нам очень понравилось, но скажите, о чем вы говорили?” Да, можно говорить про догматы, про Троицу. А можно говорить, что глава церкви — Христос, а не Стамбул, не Москва, не Киев. Рассказать о том, как праведно жить, как каяться.
Словом, если сильно мудрствовать, то можно перемудрить. Мы порой позаучиваем красивые цитаты, а объяснить не можем, только и остается надеяться, что Господь откроет.
— Кто из святых больше всего повлиял на вашу жизнь?
— Когда я поступил в семинарию, книг по богословию не было в таком объеме и доступе, как сейчас. Однажды папа принес домой старую книгу, кто-то ему дал “на самокрутки”. А в этой книге было описание истории Киево-Печерской лавры. Именно в ней я впервые узнал, что в Лавре священники читают Шестопсалмие, что с приходом антихриста вместо священника ангелы пропоют “Слава в вышних Богу!” Это была первая книга, которая поразила меня.
Еще впечатлила книга о жизни Варлаама Печерского и Феофила Киевского, Христа ради юродивого. Феофила я прочел в семинарии за одну ночь.
Когда начал читать жития святых, то понял, что это действие благодати Святого Духа и раскрытое Евангелие, поданное через жизнь человеческую.
Чем больше читаешь жития святых, тем больше каждый из них поражает до глубины души. Потому не могу кого-то одного выделить. Люблю всех лаврских святых. Всегда читаю тропарь Спиридону, Харлампию, Василию Великому, Иоанну Златоусту, Пантелеимону, Варваре, очень люблю и чту Екатерину, Параскеву, Анастасию. А еще — Ксению Петербургскую, которая много раз мне помогала, Матрону Московскую.
Думаю, если человек прочтет хотя бы житие своего небесного покровителя и будет знать хотя бы тропарь своему небесному покровителю, ему откроется новый, более глубокий смысл жизни
— Какие итоги могу подвести о самом себе? Знаю, что был грешник, есть грешник и единственное, надеюсь, что не буду грешником до конца. Благодарю Бога и родителей, при любви которых и по милости Божией родился я.
Сам по себе человек не может прийти в этот мир, если на то не будет воли Божией. Бог может привести человека в этот мир без согласия самого человека, по Своей любви, но не вмешивается в жизнь человека без согласия человека. Потому что это будет нарушение свободы его воли.
Поэтому итоги мои может подвести сама братия, люди, которые приходят и видят. А я только могу сказать: ”Горе мне, грешному, горе!”
— Что бы владыка Павел сказал юноше Петру Лебедю из Борбина, который еще жил при маме с папой и не представлял, какая ответственность его ждет во взрослой жизни?
— Я бы сказал: ”Петр, живи благочестиво и больше люби Бога”. В моей жизни было много всего. И не было священника, который бы с детства направлял меня. Да, с утра я спешил на службу, но вечером был в клубе на танцах. Я не брал от жизни все, что хотелось бы, да и не нужно это, но желал быть примером в добром понимании этого слова. Как-то что-то получалось. Поэтому тому юноше я бы сказал: ”Полюби еще больше Бога и послужи человеку!”
— Что бы владыка Павел сказал себе, но уже семинаристу Петру Лебедю?
— Больше учись. Больше вникай в учение. Только не своим умом старайся проникнуть, а проси у Бога дать тебе дары Святого Духа. Я старался почерпнуть все, что можно, трудился. Уже тогда мне удалось прочесть большую часть Житий Святых (12‑томник). Любил и до сих пор люблю читать и перечитывать творения Иоанна Златоуста.
Что бы я сказал еще?
Учись и спеши в храм. Открывай храм и закрывай храм своим присутствием. Не спеши смотреть на лукавый мир, потому что он лежит во зле, а более держись за ризу Господню.
Живи с Богом и живи Богом.
— Что бы владыка Павел сказал архимандриту Павлу, который в 1994 году был назначен наместником и приехал восстанавливать Киево-Печерскую лавру?
— Стяжай смирение, кротость. Научись терпению, чего у меня не было, и до сегодняшнего дня нет. Не могу сказать, что я соединил в себе и могу дотянуться до своих духовных покровителей — апостола Петра и апостола Павла. Это недостижимо — и мудрость апостола Павла, и ревность апостола Петра! Хотя ревности Петра во мне всегда было много. Если я вижу цель, то я не вижу препятствий. Я до сегодняшнего дня не могу сказать, что такое испытание в жизни человека. Отчасти мы сами их создаем.
Я очень хорошо помню июль 1985 года, когда мы сидели с отцом Михаилом под тремя каштанами на территории Верхней Лавры и я ему говорил: ”Вот бы дожить до того времени, когда будет строиться Успенский собор, когда загорится здесь лампада монашества. Тому наместнику, кто бы возродил это, я поцеловал бы не только руку, но и клал бы множество земных поклонов”.
Ровно через 9 лет Господь не то, что дал мне возможность, дал мне милость — и я стал тем наместником, на плечи которого легло строительство Успенского собора, приведение территории Лавры в надлежащий ей вид. Сюда приходят люди, которые черпают здесь и духовность, и видят славу Божию, и смотрят подвиги святых людей, которые живут и которые жили.
Тому архимандриту Павлу, который приехал в лавру в 1994 году, я бы сказал: ”Тебе просто несказанно в жизни повезло, Павел! Ты имеешь возможность насладиться Божественной любовью и той радостью, которую дал тебе Господь”.
— Владыка, расскажите о своей учебе в Троице-Сергиевой лавре?
— Я приехал в Троице-Сергиеву лавру 21 июля 1984 года, после армии.
Вернулся я из армии в 1983 году и первый год после возвращения ”становился на ноги”, готовился к поступлению, собирал деньги на дорогу.
Побаивался ехать в Москву, уговорил отца Федора (ныне покойного, Царство ему Небесное) поехать со мной привезти документы и хотя он не очень хотел, но согласился. Тогда было очень сложно. Верующие вынуждены были скрываться и прятаться, порой даже на деревьях (!), чтобы избежать погони. После моего поступления три недели в нашем доме проводились обыски.
Красота Троице-Сергиевой лавры сразу покорила мою душу. Я полюбил ее всем сердцем. И первое, что меня поразило — первое богослужение. Как раз был праздник Воздвижения Честнаго Креста Господня. Я не понимал, где я — на земле или на небе?
— Сложно было поступить?
— Конечно. Тогда, в 1984 году поступало 800 человек (а взяли в итоге только 100). Я конечно, надеялся, но очень сомневался, что поступлю. Сочинение я написал на 5. На прослушивании, мой голос от волнения сильно дрожал. Тогда, помню, Марк Харитонович (он сам из Украины) попросил: “Петр, а вы можете спеть что-то попроще, “Цвіте терен”, например?. Я спел. Тот говорит: “Хорошо, голос есть, а Аллеманова оставьте для певцов с широкой грудью”.
Меня поразило другое. Когда поступали, все вокруг были такие благочестивые. Когда же зачитывали списки, можно было услышать и брань, и ругань и что похуже. Кто-то выходил и сразу начинал курить сигареты.
Наш проректор, Михаил Степанович, постоянно задавал нам один и тот же, то ли вопрос, то ли упрек: “Чего вы сюда пришли? С какой целью?” Меня это тогда очень раздражало. Гораздо позже я спросил его, для чего это? На что Михаил Степанович ответил: “Петр, в церкви должны быть люди верующие. А то ведь обычно кто сюда приходит? Люди трех категорий, на букву “п”: “преемственность престола”, “попутного ветра” и “по призванию”.
“Преемственность престола” — это люди, которые решили служить Церкви, потому что предки были священниками, и они пошли, по традиции рода. “Попутного ветра” — те, кто пришли по разным причинам, только не по любви к Богу. Кто-то из-за мечты носить клобук, кто-то ради власти или денег. И только “по призванию” — те, кто действительно должны стать служителями церкви. Священник должен служить Богу и людям. Поэтому люди первых двух категорий от моего вопроса будут чувствовать себя неуютно, лишний раз подумают, и может передумают, а третья категория — останется».
Впоследствии я понял мудрость его слов. Многие бросали учебу, еще не начав подвига служения. Кто-то думал, что наденет клобук, будут руку целовать — и так легко и красиво. Но нет. Если тебе выпал жребий отдать свою жизнь за Бога, за ближних, ты должен ее отдать. Твоя лишь задача — просить у Бога помощи, чтобы Он укрепил тебя и твою веру на этом пути. Нет большего подвига, чем отдать свою жизнь за ближних.
Вообще, это были прекрасные годы семинарии. У меня среднее специальное образование было — поварское дело, потому я каждый день появлялся на кухне. А еще я трудился у отца Кронида на просфорне. Готовил служебные просфорки, артосы. Стоял на раскатке теста на всех просфорах. У нас было на выпечке до 30 тысяч просфор.
— Владыка, расскажите об отце Кирилле (Павлове), каким был этот великий духовник трех патриархов, солдат, прошедший всю войну?
— Меня поразила его жизнь. Я ходил к нему на чтения. Он сидел на табуреточке, я сидел слева от него, а справа от него — огромный, в его рост, мешок записок, которые нужно прочитать, в углу — еще больший мешок записок уже прочитанных. Я даже предлагал ему помочь, но он отказывался, считал, что должен это делать сам, раз на то благословение есть.
К нему приходило человек 20 на чтение Евангелия, сначала читал сам, потом давал мне читать “Добротолюбие” и Ветхий Завет. И в конце этого чтения он давал каждому из нас по конфете. Это были карамельки “Мишка косолапый” или хлеба кусок с кусочком осетрины. И это угощение было для нас слаще меда, вкуснее всего, что есть на свете! Мы не были голодными, нас в семинарии очень хорошо кормили, но из рук батюшки любая еда была самой лучшей на земле.
Это был удивительной кротости человек. На свой день ангела он всегда прятался, по скромности, чтобы избежать хвалебных слов в свой адрес. Был у нас схимонах Моисей, который в миру был автором учебника по алгебре и геометрии, старенький уже, и бывало на литургии начинал похрапывать. Мы с друзьями над ним посмеивались. Один из моих ближайших друзей был отец Афанасий. Он принял постриг в день, когда умерла его мама, которую очень любил. Но на ее похороны он не поехал, сказал, что уже Там с ней встретится, а тут на земле пока молиться будет. Так вот, когда схимонах Моисей посапывать начинал, отец Афанасий его легонько пальцем под ребро коснулся, а отец Кирилл за это пожурил: “Отец Афанасий, не трогай, он с ангелами беседует” Столько в этих простых словах любви к ближнему! Это я и стараюсь передать братии.
Было множество разных моментов. Помню, батюшки наши, великие молитвенники — отец Кирилл, отец Модест, Кронид, Афанасий, отец Лаврентий, отец Трифон -почти все были из Украины. Садились читать сатирический журнал “Перець” или “Крокодил” и смеялись как дети!
Вообще, отец Кирилл — человек святой жизни был! У нас архиереев много, а старцев уровня отца Кирилла, отца Аврамия — нет. Помню, я уже стал архиереем, приехал к нему в Переделкино. Захожу, сели, разговариваем, а он на меня так внимательно смотрит и говорит: “Или ты епископ? Или скоро будешь епископом?” Я молчу, потому что знаю, если отвечу, что епископ, он будет благословение брать. А кто я такой, чтобы старец у меня благословение брал? Он второй раз спрашивает: “Ты епископ?” И тут вбегает иеромонах Филарет, со словами: “Владыко, благословите!” Отец Кирилл восклицает: “Вот проходимец!” — и тут же падает мне в ноги: “Благослови!” Я пытался отказаться, а он мне: “Ты имеешь власть!”. Потом снимает икону Троицы и благословляет меня, а после говорит: “Ты больше так не делай”.
— С кем из семинарии до сих пор поддерживаете отношения?
— Я стараюсь со всеми, кто есть в моей памяти, поддерживать хорошие отношения. До сих пор общаюсь с отцом Виталием Косовским, с которым мы вместе учились. Еще есть отец Михаил, который сейчас служит в Дивеево.
И отец Мелхиседек из Оптиной пустыни, отец Иларион — помощник благочинного Троице-Сергиевой лавры.
Из владык — владыка Георгий Нижегородский, владыка Феодосий Тамбовский, владыка Ростислав Томский, владыка Гедеон и владыка Иаков, владыка Кирилл Покровский — из тех, с которыми я учился.
Все это люди, с которыми я действительно до сих пор сохраняю братские отношения.
— Вообще, владыка, вам легко дружить, поддерживать дружеские отношения?
— Если предлагаю свою дружбу, а люди не откликаются — не навязываюсь. И надо учитывать, что я — достаточно прямолинейный человек, а это не всем нравится. Мне не важны ранги, а важно — комфортность в общении.
Я всегда вспоминаю своего предшественника по Лавре — владыку Елевферия. Умнейший был человек. Он говорил: “Когда будешь подниматься ввысь, смотри, кто стоит по сторонам. Потому что, когда будешь падать вниз, чтоб знал — как и кому поклониться”.
Это правда жизни.
Когда человек взлетает, то не помнит — кто ему руку подал, какую копейку подал, помог словом, делом, статьей или сюжетом в СМИ. Наоборот, чаще человек начинает гнобить тех, кто ему послужил, чтобы стереть эту помощь из своей памяти. Вряд ли он будет каяться, ведь только покаяние исправляет человека.
— Ваши любимые преподаватели в семинарии?
К сожалению, их уже нет в живых. Митрополит Астраханский Иона — очень меня любил. Когда он последний раз гостил у меня в Лавре, то лег на кровать и говорит мне: “Владыченька, если бы я знал, что ты станешь наместником Киево-Печерской лавры, я бы тебе даже тройки не ставил, не то, что двойки!” Я неплохо учился, но из-за того, что любил другим подсказывать, часто получал от него нагоняй или плохие оценки.
Костромской владыка Алексий (Фролов) преподавал историю Русской Церкви. Благодаря ему я полюбил Жития святых. Он обязательно за 20 минут до конца второго урока читал нам Жития святых.
Отец Иоанн Маслов, глинский старец, преподавал нам литургику. Это был не просто человек, а настоящий духовный сундучок, кладезь духовной мудрости.
Георгий Тартышников, Марк Харитонович (преподавал пение), отец Платон преподавал нам нравственное богословие. Профессор Алексей Ильич Осипов был очень маленьким, потому, когда мы его злили, он говорил, что нам всем надо головы отрезать, чтоб были такие же умные как он.
У меня были очень близкие отношения с отцом Венедиктом. Он как-то говорит мне: “Я буду твоей жизнью руководить, но исповедовать не буду никогда, потому что я начальник, а ты подчиненный”.
Каждый преподаватель духовной семинарии был особенной, уникальной личностью.
— Расскажите о вашем решении стать монахом. Когда пришла эта мысль?
Когда мама приехала, то первый ее вопрос был: “А почему ты жив?” “Так случилось. Я решил уйти в монастырь”. Мама ни в какую. Отец Богдан, с которым мы очень дружили, еще меня упрекал: “Ну что ты делаешь с родителями? Зачем тебе монашество?” Но я сказал, что уже все решил. После этого я рукоположился целибатом. Отец Иона меня просил остаться в академии помощником благочинного, но мне нужно было вернуться домой — семье (мама, младшие сестры) без меня было трудно, им нужно было помогать.
Правда, просился на Афон в 1985 году. Тогда монастырей здесь особо не было. Но на Афон отправляли только уже монахов “со стажем“ не менее 5 лет. Потому меня отправили домой.
На Кирилла и Мефодия в 1987 году меня рукоположили во диакона, встал вопрос о священстве. Владыка Варлаам сказал, что берет меня священником. И я 7 января 1988 года был направлен в Луцк, и там меня рукоположили в сан иерея.
— Вы уже немного сказали ранее, но можно теперь поподробнее о реакции родителей?
— Перед постригом я приехал домой. Как сейчас помню, папа был в сарае, выбрасывал навоз, потому я первой подошел к маме. И говорю: “Мам, решил принять монашество”. Она отвечает: “Только через мой труп”. Но тут надо понимать, что это были 80‑тые годы! Монашество было сродни позору! Тогда советская пропаганда как только не искажала монашеский образ. Монахи были и ворами, и лжецами, и предателями, и еще кем-то страшнее и ужаснее. Потому я настаивать не стал, решил дождаться папу, когда он освободиться и вернется в дом.
Отец вернулся, стал у порога и спросил сходу: “Что? Решил в монастырь?” “Да”. Отец так спокойно отвечает: “Ну, Бог тебе в помощь! Только не опозорь тот путь, что ты выбрал”. Тогда я спросил: “А мама против, говорит — только через ее труп”. Отец снова спокойно ответил: “Лежать не будет. А ежели что, похороним как полагается. Тебе 28 лет, ты сам должен выбирать свой путь”.
— Ваш отец был протестантом, верно?
— Да, отец был протестантом. Но после того, как я принял постриг, он со временем согласился перейти в православие, принял крещение. Ему Господь так явил свою милость — знал о своей кончине, успел нас всех собрать и благословить. Отец вообще был неимоверной доброты и простоты человек.
— И в итоге, как удалось уговорить маму?
— После ответа отца никто ее не уговаривал. Она покрутилась, повздыхала, достала домашнюю икону, перекрестила меня ею — и на том все. Папа частенько маму воспитывал, ежели она что не так по его мнению делала. Помню, все говорил ей: “тебе что жалко дать? Ты же знаешь, если поделишься с ближним, а Господь тебе еще больше даст!” Меня всегда учил: “Не имей сто рублей, а имей сто друзей”. Что такое деньги? И это правда. Если бы не люди, с которыми я познакомился, не было бы Лавры, которую вы сегодня видели. Только благодаря Богу и друзьям, я до сих пор на этом свете хожу.
— Вспомните пожалуйста про ваш постриг?
— Я должен был принять монашество осенью, но владыка Варлаам сильно заболел. И только после своего выздоровления благословил постриг 26 июня на преподобного Онуфрия.
Приехало очень много людей. Владыка спросил, какое я хочу имя, я ответил: “Серафим, Варлаам, Антоний”. Он улыбнулся и сказал: “Много хочешь”. “Только не Павел, а то я уйду с пострига!” — тогда попросил я его.
Дело в том, что в моем роду Павлы несчастливыми людьми были. Старший брат Павел умер, напился керосина. Мой дядя, брат отца, тоже Павел, в 1963 году на выпускном ввязался в драку, где один из ребят умер от ножевого ранения. Всех парней, включая моего дядю Павла, выслали в Сибирь на поселение. Третий мой брат Павел — лучше меня в сто раз, но любит “зеленого змея”, и змий побеждает его каждый раз. И тут на постриге я слышу: “Брат наш Павел”. Меня передернуло. Хотел сказать: “Владыка, мы с вами так не договаривались”. Но послушание превыше всего. Теперь я уже и не отзываюсь на имя Петр. Я очень полюбил своего святого. Надеюсь, и он меня — тоже. Я сегодня сжился с этим именем.
— Прежде вы были очень строгим в вопросах говения и подготовки к причастию, а потом поняли, что любовь важнее типикона. Когда эта перемена произошла?
— Любовь к людям у меня была и раньше, и сейчас, как мне кажется. На приходе я всех любил, всем помогал, чем мог. Сейчас, с возрастом, я стал более сентиментальным. Как говорил владыка Василий Кировоградский: “Когда начинаешь плакать, видя бедствия людей, то значит приближается старость и смерть”.
Да, может прежде был пожестче, но не жалею, что был таким.
Пока сам не стал диабетиком, не понимал, почему нужно пить таблетки до причастия. Думал, ну причастись, потом ешь свои таблетки. Теперь уже не так все просто.
Понимание людей приходит, когда ты сам попадаешь в такую же ситуацию, когда сам заболеешь или попадешь в беду.
Но строгость все равно должна быть. Тогда моя ревность и строгость привела к тому, что все пары в Нововолынске у меня были повенчаны. Венчались целыми семьями. Было так, что по 15 пар венчал, всех сразу — родителей, детей, а порой и внуков. Ведь время тогда было такое, 70 лет никто никого не разрешал венчать по-человечески.
Но в вопросах венчания я до сих пор строг. И сейчас могу сказать семейным парам: “Не повенчаетесь, я не буду вас причащать!”. Но говорю это с любовью.
Строгость в любом случае должна быть. Я, например, не сторонник того, чтобы причащались каждый день, и даже не каждую неделю.
Я, когда первый раз приехал в Иерусалим, то у меня волосы шевелились от мысли, что это земля моего Господа. И вот я уже 60‑тый раз приехал, и что? Ну да, Иерусалим, храм. Послужим. Туда зайдем, здесь пообедаем…
Когда я первые разы приходил в Лавру, то обязательно обходил всех преподобных Печерских. А сегодня у меня частички есть в келии, и я хожу далеко не каждый день, но былого трепета уже нет. Ты с этим сживаешься, и эта тайна прикосновения Божия к твоей душе потихоньку ускользает от тебя. Потому во всем нужна мера, нужна рассудительность и трепетная, но не рабская, любовь и отношение к святыням.
Иди ко Господу каждый раз, как первый. Потому что расслабишься, и упустишь встречу с Богом.
— Говорят, митрополит Филарет (Денисенко) при открытии Лавры был против возвращения в нее старой братии?
— Я такого не слышал. Слышал другое, что он говорил, что в лавре достаточно и нескольких монахов для совершения богослужений. Много не надо.
— А вы первым делом стали возвращать в Лавру старцев, почему?
— Когда я приехал в Лавру, очень переживал. Здесь было очень мало братьев, не было духовника. В Киеве я тоже никого особо не знал, даже обратиться было не к кому, кроме Блаженнейшего. Тогда я пошел к митрополиту Владимиру, он меня наставлял. По его совету я решил найти для лавры духовника. Это было самым первым. Некоторое время искали отца Аврамия и упросили его вернуться. Но оказалось, что некоторые из братии были против возвращения отца Аврамия. Тогда я строго сказал: “Отец Аврамий будет здесь, пока я жив и пока я в Лавре”.
После я пригласил отца Антония, садовника. Потом я вернул отца Варлаама. Это те первые монахи, которые были пострижены.
В 1994 году нас было 35 человек всего, потом осталось 25. Именно с этими 25 людьми мы и начинали восстановление Лавры.
— Когда вы вернули в Лавру старцев, что вы почувствовали?
— Я благодарю Бога, что у нас не было много пожилых монахов. Лавре нужна была физическая сила. Молодое монашество и пожилые монахи часто не совсем понимают друг друга. Тем более сейчас, в эпоху гаджетов, монахи стали намного свободнее в своих взглядах и действиях, чем пожилые монахи, которых воспитывали в строгости. У молодых такая есть “закваска свободности”. Конечно, из старцев, отец Аврамий для меня был огромной поддержкой и молитвенной силой.
Это был святой жизни человек. Мы думали, что он же в келии и мало что знает о жизни братии, а как придешь к нему перед важным собранием, так он такое расскажет — только и удивлялся, откуда он все это знал, и вообще кто из нас наместник. Он мог все сказать про каждого. В 2020 году было 66 лет его монашества! И он отошел ко Господу в тот же день, когда пришел в монастырь — на Рождество Божией Матери. Я постоянно чувствовал его молитвенную поддержку. За советом я к нему не ходил, потому что на любой мой вопрос он отвечал: “А как вы думаете?” Я отвечал. А он мне: “Да, владычка, я думаю так же, как и вы!” Я хмурился, а он мне снова: “Владычка, ну если вы сами все делаете великолепно, куда я могу лезть со своим советом? Да и как мне советовать то, в чем я не разбираюсь. Я только за вас молюсь!” Я уезжаю с Блаженнейшим в 4 утра, отец Аврамий — в окне, меня благословляет. Я приезжаю в три часа ночи — он снова в окне, меня благословляет. Спросишь у него — как дела? А он восторгается: “Владыченька, все есть! Вода горячая, вода холодная! У меня 5 комнат!!” Всегда был всем доволен и благодарен.
Такое старчество хочется сохранять и благословлять.
Я вообще за восстановление старых традиций. Всегда стараюсь возродить то, что было когда-то и своего не привносить.
— Ваш самый трудный период в Лавре?
— Даже не могу сказать. Нетрудно служить Богу. Какой у меня может быть трудный период, если со мною Бог? Преподобный Антоний Великий сказал: “Дети, если я с Богом, то готов идти даже в ад”. На что его спросили: “Отче, ты провел столько дней в пустыне и хочешь в ад? Почему?” На что он ответил: “Главное, быть с Богом. Где есть Бог — там ада нет”.
Да, с появлением ПЦУ и гонениями на каноническую веру я думал, что Лавре перестанут совсем помогать, но этого не случилось. Люди все равно жертвуют на строительство и обновление храмов. Мы хотели расписать Успенский собор и потихоньку воплощаем это в жизнь. После смерти отца Аврамия в 2020 году, его духовное чадо, живя далеко за границей, пожертвовал на росписи.
Я думал, что нам с братьями нечего будет есть после этих гонений, но нет, Господь дает нам все необходимое, и даже в изобилии.
— Кто вам нравится из современных богословов?
— Их много. Очень люблю слушать Блаженнейшего митрополита Онуфрия, ректора владыку Сильвестра. Вообще, я всегда проповедую, когда служу. Тут главное не философствовать — особо никому не нужны академические уроки богословия. Нужно донести людям слово Христово так, чтобы в них пробудилось покаяние.
Люблю митрополита Антония Сурожского. Я его видел в 1988 году, когда он приехал на празднование тысячелетия Крещения Руси. Мне тогда владыка Антоний говорил: “Отец Петр, когда придете на приход, не проповедуйте заумными словами. Они никому не нужны. У меня так поначалу было. После рукоположения стал служить, проповедовать — и все плакали. Я думал — вот как затронул их сердца. Но после богослужения люди подходили, и говорили: “Владыка, нам очень понравилось, но скажите, о чем вы говорили?” Да, можно говорить про догматы, про Троицу. А можно говорить, что глава церкви — Христос, а не Стамбул, не Москва, не Киев. Рассказать о том, как праведно жить, как каяться.
Словом, если сильно мудрствовать, то можно перемудрить. Мы порой позаучиваем красивые цитаты, а объяснить не можем, только и остается надеяться, что Господь откроет.
— Кто из святых больше всего повлиял на вашу жизнь?
— Когда я поступил в семинарию, книг по богословию не было в таком объеме и доступе, как сейчас. Однажды папа принес домой старую книгу, кто-то ему дал “на самокрутки”. А в этой книге было описание истории Киево-Печерской лавры. Именно в ней я впервые узнал, что в Лавре священники читают Шестопсалмие, что с приходом антихриста вместо священника ангелы пропоют “Слава в вышних Богу!” Это была первая книга, которая поразила меня.
Еще впечатлила книга о жизни Варлаама Печерского и Феофила Киевского, Христа ради юродивого. Феофила я прочел в семинарии за одну ночь.
Когда начал читать жития святых, то понял, что это действие благодати Святого Духа и раскрытое Евангелие, поданное через жизнь человеческую.
Чем больше читаешь жития святых, тем больше каждый из них поражает до глубины души. Потому не могу кого-то одного выделить. Люблю всех лаврских святых. Всегда читаю тропарь Спиридону, Харлампию, Василию Великому, Иоанну Златоусту, Пантелеимону, Варваре, очень люблю и чту Екатерину, Параскеву, Анастасию. А еще — Ксению Петербургскую, которая много раз мне помогала, Матрону Московскую.
Думаю, если человек прочтет хотя бы житие своего небесного покровителя и будет знать хотя бы тропарь своему небесному покровителю, ему откроется новый, более глубокий смысл жизни
Подготовила Анастасия Белоусова
Фотогалерея
